 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. С громадным удовольствием представляю вам режиссера Владимира Аленикова. Володя, привет. АЛЕНИКОВ. Здравствуй, Витя. ТОПАЛЛЕР. Я тебя очень рад видеть. АЛЕНИКОВ. Взаимно. ТОПАЛЛЕР. Скажи мне, ты уже не обижаешься, когда тебя называют папой Петрова и Васечкина? Лет этой картине страшно сказать, сколько, Алеников уже много чего успел набезобразить после этого, кучу всяких призов получить на разных фестивалях, а все равно он папа Петрова и Васечкина. АЛЕНИКОВ. Да нет, нисколько. В этом году будет праздноваться двадцатипятилетний юбилей в августе в Москве. Причем, это будет как большое событие, в Коломенском, какой-то большой экран будут вешать, толпы народу и так далее и так далее. Так что уж куда денешься? Двадцать пять лет! Но двадцать лет праздновали только что "Биндюжнику и королю", где меня называли папой вот этих одесских персонажей. ТОПАЛЛЕР. Ну там еще был такой серьезный у тебя папа-конкурент Бабель… АЛЕНИКОВ. Согласен. ТОПАЛЛЕР. А Петров и Васечкин - тут рядом назвать некого, абсолютно твое по рождению. Двадцать пять лет прошло, и сейчас громадный экран, событие на всю Россию… Если мне не изменяет память, ты там наговорил сорок бочек арестантов, наврал, что приедет Андропов эту картину смотреть, Лапин тебе сказал, чтобы ты пошел вон и что ты никогда вообще не будешь работать в кино, после того, как ты снял "Петрова и Васечкина", и ты там провел сумасшедшую совершенно историю с враньем, обманом, подлогом, чтобы эту картину показать, и вот теперь это - достояние российского кинематографа. АЛЕНИКОВ. У тебя блестящая память. К сожалению, наша жизнь, она… "наша" - в смысле режиссерская. Или, может быть, моя складывается таким образом. Она состоит из нескольких этапов борьбы. Сначала идет борьба за то, чтобы вообще получить право делать картину. Неважно - найти ли деньги, найти ли спонсоров, инвесторов, людей, которые тебе помогут. Потом наконец идет борьба за саму картину. И наконец, когда она уже сделана… ТОПАЛЛЕР. Володя, извини, я тебя перебиваю. Когда ты снимал "Петрова и Васечкина", никакой борьбы за деньги не было. Государство или давало деньги на картину, или не давало. Такого слова-то - "спонсор" - никто двадцать пять лет назад не знал. АЛЕНИКОВ. Нет. Стоп. Нет, немножко не так. За деньги, может быть, нет, но за право делать картину - безусловно. Потому что каждый раз, по крайней мере… еще раз говорю: может быть, так в моей жизни складывалось, но я думаю, что у каждого режиссера. Ты зависим. Ты зависим и от чужих денег, и немалых денег. Ты зависим от чужой воли. Ты не можешь… К сожалению, мы же не художники, которым нужен только холст и кисти. Нам нужны возможности для того, чтобы мы себя реализовывали. ТОПАЛЛЕР. А за что?.. Я ведь помню прекрасно "Петрова и Васечкина". И второй фильм "Петрова и Васечкина", вторую серию, если можно так сказать. Ни черта ж там такого не было. За что вдруг такая жуткая ненависть? За что такое желание уничтожить фильм и режиссера? Ведь Лапин, этот фашист, извини, что я его так называю, но по-другому, наверное, нельзя… АЛЕНИКОВ. Да. ТОПАЛЛЕР. …председатель Гостелерадио в то время. Насколько я знаю, когда он тебе говорил вот эти хамские и обидные вещи, он даже фильма не видел. Что так фамилия твоего папы сильно не нравилась что ли? АЛЕНИКОВ. Нет, я думаю, что ему подсказали, что эти фильмы не нужно показывать. Он и не обязан был все смотреть. И, да, я думаю, что у него были советники, которые сказали: "Это не нужно". А сами фильмы не только у Лапина, у всего его окружения, вызывали яростное неприятие, потому что они не имели ничего общего с обычными советскими детскими фильмами. Петров и Васечкин – это были такие два маленьких диссидента своеобразных. Я уж не говорю о том, что "Каникулы Петрова и Васечкина", первая картина - "Каникулы", наше название - "Хулиган". Это фактически была парафраза гоголевского "Ревизора", и это была просто откровенная сатира на все, что происходило в пионерских лагерях. Поэтому, конечно, они были перепуганы до смерти. И я прекрасно помню эти термины, которые были сказаны: "Это не пионерская пластика, это не пионерская музыка, и вообще все это - американизм!". ТОПАЛЛЕР. Но уже был на экране к этому времени ставший классическим "Добро пожаловать или Посторонним вход воспрещен", который был, если так подходить, не менее, а более антисоветским, чем твои "Петров и Васечкин". АЛЕНИКОВ. Я думаю, что разница состояла в следующем. Замечательный фильм "Добро пожаловать…" Климовский, он - откровенно сатирическая картина. А "Петров и Васечкин" нес в себе такой подспудный заряд свободы, к которой в ту пору страна была абсолютно не приучена. И было понятно, что детям это показывать не нужно и не следует, поотому что как они… Ведь эти термины действительно произносились: "не пионерская пластика, не пионерская музыка, это все американизм" - то есть они не могли даже оформить правильно свои претензии, они просто носом чувствовали, что что-то здесь явно не то, явно не наше. ТОПАЛЛЕР. Знаешь, когда я сказал, что Лапину, возможно, не понравилась фамилия твоего папы, я подумал о том, что было бы здорово, если бы ты два слова сказал о своих родителях, потому что я-то это знаю, но хочется, чтобы все услышали, ведь твои родители - люди совершенно удивительной судьбы. АЛЕНИКОВ. Это правда. Папа был совершенно замечательный человек и потрясающий ученый знаменитый - Михаил Владимирович Волькенштейн, человек, которого номинировали на Нобелевскую премию, которую никогда ему не дали, потому что его даже и не выпустили из Союза, его в принципе не выпускали. Замечательный биофизик. Основатель целой школы молекулярной биологии. И один из, наверное, последних людей, по крайней мере встречавшихся в моей жизни, вот такого ренессансного плана. Их все меньше и меньше, к сожалению. ТОПАЛЛЕР. Такой истинный, а не показной, не псевдушный интеллигент. В самом высоком смысле этого слова. АЛЕНИКОВ. В самом высоком смысле этого слова. С необычайно широким кругозором, знаниями в принципе в любой области, обожающий поэзию, живопись, литературу - все на свете. А мама была тоже человеком совершенно поразительным. Стелла Аленикова, которая в восемнадцать лет отправилась на испанскую войну, поскольку училась на испанском отделении филфака ленинградского. И вот она добровольцем отправилась на эту войну и через всю жизнь пронесла истую любовь к Испании, и мне кажется, даже заразилась немножко этим темпераментом испанским. ТОПАЛЛЕР. Посмотри, в какой удивительной, в какой хорошей семье ты рос! И поначалу все складывалось замечательно: французский язык, которым ты в совершенстве владеешь, филфак, благородная работа учителя, поэта и переводчика. И в какой-то момент, видимо, мальчик попадает в плохую компанию. Потому что все рушится. Он решает заниматься театром. Причем театр - это исключительно как ступень к кинематографу… Вот видишь, как бывает, в хорошей семье, случаются какие-то вещи… АЛЕНИКОВ. В семье не без урода. ТОПАЛЛЕР. Обрати внимание, я этого не сказал. АЛЕНИКОВ (смеется) ТОПАЛЛЕР. Когда слом произошел? Уже совсем был взрослый состоявшийся человек? АЛЕНИКОВ. Нет. Нет, наоборот. В четырнадцать лет. ТОПАЛЛЕР. А что ж тогда шел на поводу у родителей? Почему занимался не тем? АЛЕНИКОВ. Ну не так долго на самом деле, всего несколько лет шел на поводу, понимал, что надо заниматься интеллигентной профессией, поступал на филфак, учился на филфаке, довольно быстро все это бросил, осознав, что есть единственное дело, которым я хочу, должен и буду заниматься, что бы ни происходило. А в четырнадцать лет - потому что… я не раз эту историю рассказывал, не знаю, надо ли ее повторять, могу вкратце рассказать. ТОПАЛЛЕР. Давай вкратце. АЛЕНИКОВ. Это произошло так. Моя мама нас снимала - меня и мою сестру - на старую камеру трофейную, шестнадцатимиллиметровую немецкую трофейную камеру. И 30 декабря она зашла ко мне в комнату - у меня была отдельная комната, мы только переехали - и она сказала: "Володя, я тебя прошу, ты можешь собрать вот эти кусочки, склеить вместе, мы покажем гостям на проекторе, будет очень мило". Я говорю: "Конечно". И она ушла, и я взял эти кусочки, стал склеивать. А потом подумал: а может быть, взять, и этот кусочек не здесь приклеить, а вот там, а может быть, здесь разрезать, и вот этот сюда вклеить, а может быть… И так я стал клеить, резать, клеить, резать, пока мама не пришла и не сказала: "Ну через час же гости придут!". Я говорю: "Как через час?! Они придут завтра". Она говорит: "Как завтра? Сегодня 31-е". Я говорю: "Стоп! Как 31-е?". То есть я просидел сутки, впервые в жизни не осознавая того, сколько прошло времени. ТОПАЛЛЕР. За монтажным столом. АЛЕНИКОВ. Ну, за импровизированным монтажным столом. И я прекрасно понял, что я столкнулся с чем-то абсолютно волшебным, что ничего подобного в моей жизни не было и уже никогда больше не будет, и это определило мою судьбу, мне кажется, навсегда. ТОПАЛЛЕР. По прошествии многих лет, чтобы не сказать: десятилетий, склонность к тому, чтобы склеивать один кусочек с другим у тебя осталась, ты ее пронес через всю жизнь. Я знаю, что ты приехал сюда на фестиваль со своей новой лентой. Вот как раз есть такой кусочек, который ты привез и который мне очень понравился, который, можно сказать, такой же - склейки, солянка, как это часто называют, твоего нового фильма, который будет показан здесь, на фестивале. Давай посмотрим и продолжим разговор. >>
|
