 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у меня настроение очень хорошее, как всегда бывает, когда у меня в гостях не какой-то серьезный мужчина, а красивая женщина. Причем красивая женщина хорошо очень известна и зрителям, и слушателям, и читателям. Не буду вас долго интриговать – Нателла Болтянская. Нателла, добрый вечер. БОЛТЯНСКАЯ. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Нателла, знаешь, передо мной стоит сегодня достаточно сложная задача. Кто бы ни оказывался вот в этом кресле, в котором ты сейчас сидишь – известный писатель, художник, поэт, даже актер или режиссер – он от эфира испытывает некую робость, которой, естественно, я пользуюсь. Когда на этом месте сидит такая, извини за эти слова, опытная эфирная волчица, то я даже и не знаю, как к тебе подступиться. Но, кстати, скажи мне, пожалуйста, а ты же обычно привыкла сидеть на противоположном месте, как тебе на гостевом? БОЛТЯНСКАЯ. Ну как? Как всегда, известная доля адреналина есть. И, причем, у меня она есть по обе стороны этого места. Я все равно не то, что нервничаю – я собираюсь внутренне. Вот: 15,14, 13 – и поехали. И все. И дальше наступает момент истины. ТОПАЛЛЕР. Ты волнуешься перед эфиром? БОЛТЯНСКАЯ. Конечно. ТОПАЛЛЕР. Когда больше, когда меньше, или примерно одинаковая доза? БОЛТЯНСКАЯ. Примерно одинаковая доза, потому что ну у нас у всех есть как бы рядовые засады, как это называется. Первая рядовая засада – это когда гость на все вопросы отвечает: "н-да, н-нет". А вторая – это когда, наоборот, его не прервешь. ТОПАЛЛЕР. Ну, да, когда невозможно остановить. Но согласись, что второй вариант все-таки лучше? БОЛТЯНСКАЯ. Лучше, но опять же все хорошо в меру. Между прочим публичные политики очень хорошо знают наш профессиональный прием, когда человек начинает говорить, тебе надо его перебить, дальше идет момент кто кого переговорит, да? И вот ты продолжаешь говорить, он тоже продолжает говорить, и я понимаю, что у меня могут у первой не выдержать нервы, хотя стараюсь себя держать в руках. ТОПАЛЛЕР. Ну ладно. Я думаю, что ты будешь мне помогать, учитывая то, что ты находишься все-таки не по самую привычную для тебя сторону баррикады, в данном случае ты – гость, а не ты – хозяин программы, я думаю, что ты мне все-таки потихоньку будешь помогать. Первый вопрос у меня к тебе такой. Меня очень заинтересовал один факт твоей биографии. Скажи мне, пожалуйста, как девочка из такой вот интеллигентной московской семьи, дочь на секундочку академика Кипермана, закончившая английскую элитную школу, оказалась телефонисткой на "09"? БОЛТЯНСКАЯ. А очень просто. Дело в том, что папа мой, академика он, кстати, получил только уже в конце своих дней, и это та академия, которая в России называется районная академия – Российская академия естественных наук. Практически у него всю жизнь большие проблемы в связи с его пятым пунктом. Абсолютно серьезные проблемы. И он меня воспитывал в состоянии очень бойцовских качеств. И когда я бросила первый институт, а мне совершенно не нравилось то, чем я там занималась… ТОПАЛЛЕР. А какой институт? БОЛТЯНСКАЯ. Московский химико-технологический институт. ТОПАЛЛЕР. О, Господи! БОЛТЯНСКАЯ. Я могу еще специальность назвать, если хочешь. ТОПАЛЛЕР. Давай. БОЛТЯНСКАЯ. Технология рекуперации вторичных материалов промышленности. ТОПАЛЛЕР. Не ругайся, пожалуйста. БОЛТЯНСКАЯ. Ничего ругательного. Так вот первое, что сделал папа, он запер холодильник, а у нас был старый такой ЗИЛ, и сказал: "Знаешь, что, дорогая, болтаться по улицам ты не будешь. Иди работать". И вот буквально в двух шагах – мы жили в центре Москвы, в Мерзляковском переулке – было это здание "09". Я пошла туда, и надо сказать, опыта я там приобрела – не занимать. ТОПАЛЛЕР. Я себе представляю. А сколько времени ты проработала там? БОЛТЯНСКАЯ. Ну, немного. Месяца три. Это очень тяжелая работа. Это невыносимо тяжелая работа, и очень большая нагрузка на психику. ТОПАЛЛЕР. Ты в 1991 году, если мне не изменяет память, пришла работать на "Эхо Москвы"? БОЛТЯНСКАЯ. Не работать – я в гости пришла. ТОПАЛЛЕР. Да, появилась как гость, а потом там… БОЛТЯНСКАЯ. Задержалась. ТОПАЛЛЕР. Да, задержалась, и уже довольно долго там находишься. У тебя был такой долгий путь шатаний. Ты, по-моему, и в театре работала помощником режиссера? БОЛТЯНСКАЯ. Да. ТОПАЛЛЕР. Расскажи немножко, сколько тебя болтало прежде, чем ты прибилась к этому берегу. БОЛТЯНСКАЯ. Ну, скажем так, болтало всю другую жизнь, потому что с момента "Эха" началась жизнь уже иная. Был период, когда я со своими песнями ездила по Союзу. Причем, это было начало перестройки, когда еще советская провинция не осмелела на язык. И мы ездили, у нас была такая бригада этих янычаров свободы слова. Там был фильм, который был посвящен всяким проблемам, там я не знаю, взяток в верхах… То есть такой был жареный фильм. Там был режиссер этого фильма, который устраивал эту творческую встречу, ваш покорный слуга, и ныне покойный прокурор, который вел вот эти вот дела, связанные с директором Елисеевского гастронома. В общем, мы были такие смелые… ТОПАЛЛЕР. То есть у вас была такая агитбригада? БОЛТЯНСКАЯ. Агитбригада, совершенно верно. Мы работали тем, что называется в современной актерской среде чесом. То есть шесть концертов в день – пожалуйста. Ну, моей задачей было быть куплетистом этой программы. Утром в газете, вечером в куплете я писала на злобу дня тогда. И иногда, когда своей злобы не хватало, я, например, использовала… Я помню очень хорошо, как я спела в одном очень славном зале песню на стихи Наума Коржавина про декабристов, которые разбудили Герцена. А у нас была договоренность с хозяевами площадки, что они нам дают понять, если пришел кто-то из партийного начальства… ТОПАЛЛЕР. И тогда потише? БОЛТЯНСКАЯ. Да. И вот я выхожу из зала, и мне навстречу несется просто бледный руководитель кооператива, который нас приютил. И говорит: "Ну все!". Я говорю: "Что случилось?". А он говорит: "Ты вообще, ты что пела?!". Я говорю: "А что я пела?". А я пела о том, какая вот эта самая собака женского рода разбудила Герцена. ТОПАЛЛЕР. Нет, нет, можно… БОЛТЯНСКАЯ. Можно по-русски? ТОПАЛЛЕР. Я тебе хочу сказать: Коржавин – классик, уже можно спокойно сказать: "Какая сука разбудила…". БОЛТЯНСКАЯ. Совершенно верно. И он говорит: в зале заведующий идеологическим сектором обкома партии. Я говорю: "Вот те на, а что ж ты не сказал?". Он говорит: "А он, сволочь, в кино пришел на общих основаниях и билет купил в кассе. ТОПАЛЛЕР. Вот что значит перестройка! Представляешь, такие большие люди сами приходили в кассу и покупали билеты! Вот на этом вы и попались. БОЛТЯНСКАЯ. Почему мы? ТОПАЛЛЕР. Ну, те, кто вас пригласил. Он-то белый прибежал! БОЛТЯНСКАЯ. Да. Их закрыли после нашего отъезда. ТОПАЛЛЕР. Да. Вам-то что? А им-то… БОЛТЯНСКАЯ. Очень стыдно до сих пор. ТОПАЛЛЕР. Твоя новая жизнь началась, естественно, с того, как тебя пригласили на "Эхо". Я все оттягиваю этот момент, об этом будем много сегодня говорить – о твоей работе и на телевидении, и на радио, и о твоих материалах, которые ты пишешь в известные издания. Хочу немножко этот момент попридержать и чуть-чуть поговорить о песне, с которой, собственно говоря, ты и появилась на "Эхе" без малого четырнадцать лет назад. Откуда это пошло? Типичные московские кухни, как у Галича: "Есть магнитофон системы "Яуза", вот и все! А этого достаточно!"? Новелла Матвеева, Галич, Высоцкий, Вертинский… Девочке захотелось тоже что-то спеть, взяла гитару, аккорд барэ… БОЛТЯНСКАЯ. Ой, аккорд барэ страшное дело было! Миска с холодной водой стояла возле гитары – очень больно было. ТОПАЛЛЕР. Когда училась? БОЛТЯНСКАЯ. Да. Ну, собственно, ты и ответил на все вопросы. Оттуда это все и началось. Скажем так, главные авторы в моей жизни – это Галич, это Новелла Николаевна Матвеева и это Булат Шалвович Окуджава. То есть вот это были три кита, на которых стояли мои пристрастия. Потому что я хорошо, например, помню паренька, который где-то в пионерском лагере пел такие блатные песни, и по части лексики это раздражало безумно, потому что: "Уходит парнишка в тюрьму, а ты его жди..." Все – рвотный рефлекс. Но, с другой стороны, в этом была какая-то вот такая паскудная романтика. ТОПАЛЛЕР. Безудержная степная удаль? БОЛТЯНСКАЯ. Ну, например, да. ТОПАЛЛЕР. И ты решила что-то свое создать? БОЛТЯНСКАЯ. Ну, я не решила что-то свое. У меня отец был очень талантливый человек. Я очень хорошо помню, когда мне было, наверное, лет шесть, и он мне прочитал английское четверостишье. Я могу здесь говорить на своем скверном, но отважном английском? ТОПАЛЛЕР. Ты можешь говорить на любом языке. БОЛТЯНСКАЯ. А четверостишье было такое: For evil under the sun There is a remedy or there is none If there is one – go and find it If there s none – never mind it. Я говорю: "Пап, а вот так оно хорошо звучит. А если взять, и перевести его?". Отец сутки помучился, а потом принес мне четыре строчки по-русски: От всякого зла, несчастья и бед, Имеются средства, а может, и нет. Коль есть это средство – надо искать, Коль нет его вовсе – о чем горевать? БОЛТЯНСКАЯ. Тут я заплакала от зависти… ТОПАЛЛЕР. Подожди секундочку! Папа сам это перевел? БОЛТЯНСКАЯ. Да. ТОПАЛЛЕР. Так он у тебя и в этом смысле был талантливым человеком? БОЛТЯНСКАЯ. Папа был очень талантливый человек. Я заплакала. Он говорит: "А чего ты ревешь-то?". Я говорю: "А я тоже так хочу". Он говорит: "Ну, давай будем считать, что это ты написала". В общем, дал путевку в жизнь такого рода. >>
|
