 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Когда я вам представляю гостя, и речь идет об актере, режиссере, художнике, певце, то я не удивляюсь, что большинство нашей аудитории этого человека знает. Но бывают такие случаи, когда человек на сцене не выступает (ну, во всяком случае, как профессионал), а его знают буквально все. По крайней мере, с кем бы я ни говорил из российских знаменитостей, при упоминании его имени все восклицали: "А-а-а-а! Как же, как же!". Итак, академик Бронштейн. Александр Семенович, добрый вечер. БРОНШТЕЙН. Добрый вечер… Профессор. ТОПАЛЛЕР. Как это?! А РАЕН? БРОНШТЕЙН. РАЕН - Российская академия естественных наук. Это все правда, но если можно, доктор? Так будет лучше. Я же доктор. ТОПАЛЛЕР. Вы не похожи на такого очень скромного человека. БРОНШТЕЙН. Ой, очень скромный! Сейчас увидите. ТОПАЛЛЕР. Подождите, Александр Семенович! Мне о вас рассказывали, что вы такой барин, абсолютно независимый, что в вашу невероятно модную клинику ЦЭЛТ приезжают и члены российского правительства, и великие артисты, а вы со всеми проявляете такую дружескую, но барскую независимость, поскольку не вы к ним ездите, а они к вам. И вдруг такая скромность - не академик, просто доктор? БРОНШТЕЙН. Ну как-то, знаете, вот на самом деле я горжусь тем, что я врач. И это самое главное в жизни, потому что все остальное, что на тебя потом падает, а особенно - к концу жизни, оно уже, правда, никакого значения не имеет. ТОПАЛЛЕР. Какой конец жизни?! Вам сколько лет? Вы не дама, вас можно спросить о возрасте. БРОНШТЕЙН. Семьдесят, мой дорогой. ТОПАЛЛЕР. Какой же конец жизни, если ваша мама дожила чуть ли не до ста лет? БРОНШТЕЙН. До девяноста восьми. Мама действительно прожила долго. И отец жил долго. Он умер на девяносто первом году жизни. Я очень надеюсь, что они мне немножечко подарили генов, и я смогу еще попрыгать на этой земле. ТОПАЛЛЕР. Так вы же в расцвете! Во-первых, у вас есть место, где можно хорошо в случае чего подлечиться… БРОНШТЕЙН. Это правда. ТОПАЛЛЕР. Во-вторых, у вас серьезная хорошая наследственность. Так о каком конце жизни вы говорите? Расцвет! БРОНШТЕЙН. Это правда. Но, знаете, мы привыкли к тому, что все-таки средняя продолжительность жизни, особенно в России, к сожалению, она очень… Гордиться нечем на сегодняшний день, потому что мужчины живут пятьдесят девять лет, женщины - семьдесят два. Это цифры пугающие. Я думаю, что, может быть, когда-нибудь мы доживем до того времени, когда продолжительность жизни россиян увеличится хотя бы лет на десять-пятнадцать, но ситуация сейчас, к сожалению, вот такая. Поэтому я считаю себя долгожителем. Я, по нашим меркам, уже давно живу в другом пространстве. Но рассчитываю пожить еще. Безумно интересно жить. В России интересно жить долго, потому что страна непредсказуемая, ты не знаешь, что будет завтра, что будет послезавтра, что будет через десять лет - хочется пожить и самому увидеть. ТОПАЛЛЕР. Чем занимались ваши долгожители-родители? БРОНШТЕЙН. У меня замечательные были родители. Мама - врач. Она "съела" как хирург кусочек войны - работала фронтовым хирургом. Отец болел, у него был туберкулез, он работал на танковом заводе в Нижнем Тагиле в свое время. А вообще он инженер-строитель был. Так что были скромные служащие, замечательные совершенно, благодаря которым я вот и существую сегодня. Особенно - благодаря матери. ТОПАЛЛЕР. Мама успела побывать в халате "врача-убийцы" в пятидесятые годы? БРОНШТЕЙН. На наше счастье, умер Сталин. Мы жили тогда в маленьком городочке Хмельницком на Украине, и к тому шло, что ее должны были арестовать. Там арестовывали каждые день нового человека. Но вот это просто, как набат. Колокол ударил, Сталин умер, и как-то вот сразу все утряслось. Во всяком случае, она не сидела. Хотя она всю жизнь отдала людям. Мать - это был человек, вся жизнь которого отдана больным. И абсолютный бессребреник. Потрясающий хирург. У нее никогда не было помады, никогда не было маникюра. У нее никогда не было ни одной хорошей вещи. И даже в последние годы, когда я уже прилично жил и мог считать себя достаточно (чтобы не сказать более) обеспеченным человеком, она никогда ни у кого - и у меня, в том числе - ничего не брала. Я имею в виду - подарков каких-то. ТОПАЛЛЕР. Я из последних сил с каждым годом все больше и больше пытаюсь выглядеть интеллигентнее, чем я есть на самом деле, поэтому избегаю прямо поставленных вопросов относительно благосостояния, например, поэтому я скажу мягко: вы человек весьма обеспеченный. БРОНШТЕЙН. Ну да, достаточно обеспеченный. ТОПАЛЛЕР. Ваша психология врача, человека сильно трансформировалась после того, как вы осознали, что вы можете позволить себе практически все, что хотите? БРОНШТЕЙН. Ну, во-первых, я не могу себе позволить все, что я хочу. ТОПАЛЛЕР. Я имею в виду - в разумных пределах. БРОНШТЕЙН. В разумных пределах - да, безусловно. Но это лишь потому, что я создал частную клинику, негосударственную клинику. Меня дико душила эта система нашей российской государственной медицины. И я безумно рассчитывал на то, что когда началась перестройка, пришел Горбачев, потом - Борис Николаевич Ельцин, и уже ясно было, что можно каким-то образом создать что-то свое, где ты сам будешь хозяином, потому что ведь обязательно чему-то тебя учили и что-то тебе навьючивали, чего тебе никогда не нужно было. Я имею в виду - в медицине. Тебе покупали медицинское оборудование, которое ты не хотел иметь, а хотел иметь другое. Тебе давали все, чего ты не желал. И когда я создал вот эту частную структуру, - а не так легко было создать это все - конечно, появились какие-то деньги, какие-то возможности. Мы же жили просто на гроши, вы же знаете, как жили медики. ТОПАЛЛЕР. Я сейчас не говорю о том, как у вас появились… БРОНШТЕЙН. Возможности. ТОПАЛЛЕР. Да. Меня интересует следующее. Существовал такой еврейский врач-подвижник, в такой еврейской семье, где, как мы только что выяснили, мама была абсолютной бессребреницей… БРОНШТЕЙН. Абсолютной! ТОПАЛЛЕР. Такая система, пусть и не сельского, но по психологии - сельского врача, который работает, чтобы помочь людям, ничего не имея взамен. БРОНШТЕЙН. Это правда. Курочку брала иногда, яйца и творожок. ТОПАЛЛЕР. Да. И на определенном этапе мальчик, молодой доктор, который вырос в этой атмосфере, в этой, извините за выражение, ментальности, становится преуспевающим медицинским бизнесменом, клиника которого ворочает миллионами, и вопрос о подвижничестве "сельского" врача уже не стоит. Поэтому я и спрашиваю, изменилась ли ваша психологи при переходе в иное качество, а вы почему-то не хотите отвечать… БРОНШТЕЙН. Конечно, не скрою, жить стало лучше, и я этим пользуюсь. И я понял, что когда у тебя есть какие-то возможности, ты действительно можешь себе больше позволить, ты можешь больше увидеть, ты можешь больше посмотреть, ты можешь больше дать своей семье, и что очень важно - ты можешь дать другим. Потому что когда есть только у тебя, и ты никому больше не даешь, то все, что ты имеешь, абсолютно никому не нужно. Вот мне кажется, что это главное. И я так счастлив, что сегодня, когда у меня появились возможности (ну, правда, миллионами мы, к сожалению, не ворочаем, но во всяком случае, какие-то возможности, очень большие возможности по сравнению с другими клиниками у меня есть), я должен сказать, что самое большое счастье - что я могу поделиться этим и со своими близкими, родными, с друзьями, и с теми людьми, которым просто надо помочь. И это правда. И я не один, у меня мой друг в Москве, Валера Рудаков, такой же. Если вы меня спросите о нем, я с удовольствием вам расскажу… ТОПАЛЛЕР. Это не тот ли случайно легендарный Рудаков, который руководил Гохраном? БРОНШТЕЙН. Это тот самый. ТОПАЛЛЕР. Ничего себе у вас друзья! БРОНШТЕЙН. Это потрясающий человек! Это бывший министр, председатель Главалмаззолота. Он сейчас, я просто видел, как он помогает всем. Он вывозит всех своих неимущих родственников за границу. Он помогает им. Причем он все делает это легально, потому что он очень востребованный, он весьма обеспеченный человек. Но он обеспеченный не только для себя, но и для других. Ну, может быть, в таком микроварианте я пытаюсь его повторить, хотя мне это сделать, может быть, не так уж и легко. Но это самое большое счастье. Самое большое счастье - когда ты можешь дать семье и близким то, чего у тебя никогда не было, и я думал когда-то, что у меня никогда в жизни этого не будет. Но вот, слава Богу, пришло. ТОПАЛЛЕР. Вы держитесь достаточно скромно, несмотря на то, что ваше окружение совершенно особое. С одной стороны, Рудаков - фигура во многом легендарная. По разным статьям легендарная. Связанная в прямую с Гохраном. С другой стороны, я знаю, что вы близко дружите еще с ельцинских времен с Сатаровым, с Костиковым… БРОНШТЕЙН. Это наш хор. Наш хор. ТОПАЛЛЕР. Какой хор? Вы поете? БРОНШТЕЙН. Да, вот мы поем. Это очень смешно. Но вы знаете, так случилось… ТОПАЛЛЕР. Вы что, все уже заработали столько денег, что вам теперь делать нечего, и вы поете? БРОНШТЕЙН. Да, мы поем коммунистические песни. Песни, которые пели когда-то. Ну, можете себе представить: собираются четыре здоровых мужика, один из них, бывший помощник президента - это Георгий Александрович Сатаров, второй - Вячеслав Васильевич Костиков, который наш посол в Ватикане и был пресс-секретарем Бориса Николаевича Ельцина, Михаил Александрович Федотов - секретарь Союза журналистов и наш бывший посол в ЮНЕСКО, и ваш покорный слуга. Мы собираемся, выпиваем слегка, а может быть, даже иногда и больше, и начинаем петь. Тем более, что я должен вам сказать, что еще, ко всему прочему, я очень дружу с Пахмутовой Александрой Николаевной и с Николаем Николаевичем Добронравовым, я их обожаю, и они ко мне очень тепло относятся. Ну, опять-таки, как вы понимаете, нас связывает медицина… ТОПАЛЛЕР. Почему же? Вас и музыка связывает, как я понимаю. БРОНШТЕЙН. Нет, но медицина - потому что если бы человек не болел, то такого огромного количества друзей у меня бы, наверное, не было. А поскольку он болеет, а потом ты уже начинаешь дружить… ТОПАЛЛЕР. Я думаю, что даже более того. Я думаю, что в вашем роскошном доме, о котором тоже мне рассказывали легенды, не стоял бы рояль Магомаева. БРОНШТЕЙН. Это не его рояль. Он способствовал тому, что я его купил. Он сказал: "Вот у вас будет рояль, я удовольствием приду и сыграю". Но так вот я и не дождался. Хотя я когда-то мечтал. Мы очень дружим и с ним, и с Тамарой Синявской. Она поет потрясающе "Черноглазую казачку". У меня есть ее диск, и я хочу как-нибудь ее пригласить, чтобы она послушала, как она поет… Она и сейчас поет великолепно! >>
|
