 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Вы знаете, когда у нас в гостях человек, у которого много званий, я обычно говорю, что не буду их перечислять, поскольку это может занять половину времени программы. Сегодня я делаю исключение. Я хочу, чтобы сегодня все эти звания прозвучали. По многим причинам. А в частности, потому что это будет иметь определенное отношение к нашему разговору. Думаю, что примерно в середине перечисления вы уже догадаетесь, кто у нас сегодня в гостях. Итак, профессор, президент Российской академии художеств, Герой социалистического труда, лауреат Ленинской премии, дважды лауреат государственной премии СССР, лауреат государственной премии России, лауреат премии Пикассо, народный художник Грузии, народный художник СССР, народный художник России, президент Московского международного фонда содействия ЮНЕСКО. Награжден орденами Дружбы народов, "За заслуги перед отечеством", медалью города Парижа за выдающийся вклад в культуру и искусство. Русской православной церковью награжден орденом Святого Преподобного Сергия Радонежского первой степени. Избран академиком Международной академии творчества, профессором Брокпортского университета изящных искусств (это здесь, в штате Нью-Йорк США). Думаю, что вы уже знаете, что у нас в гостях Зураб Церетели. Зураб Константинович, добрый вечер. ЦЕРЕТЕЛИ. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Я ничего не забыл из ваших званий? Я так понимаю, что это только часть? ЦЕРЕТЕЛИ. Я сам не знал, что так много званий у меня. ТОПАЛЛЕР. Не скромничайте. Вы своим званиям счет ведете хорошо. ЦЕРЕТЕЛИ. Да. Но забываю. ТОПАЛЛЕР. Серьезно? ЦЕРЕТЕЛИ. Да. ТОПАЛЛЕР. Зураб Константинович, можно с неожиданного вопроса начать? Я привык у таких известных и богатых людей видеть на руке такие громадные бриллианты, от которых идет во все стороны свет. А у вас камея. ЦЕРЕТЕЛИ. Да, это, знаете, когда супруга уходила из жизни, я нашел под подушкой, она оставила. Это фамильное. Поэтому я ношу и стараюсь не снимать. ТОПАЛЛЕР. Она какая-то особая, старинная? ЦЕРЕТЕЛИ. Да, это андрониковская – Андроникашвили. По традиции переходила, переходила, и сейчас в руках у Церетели. ТОПАЛЛЕР. Все понятно. Начнем немножко издалека. 1958 год. Очень молодой художник, скульптор заканчивает Тбилисскую академию художеств и делает дипломную работу, которую ни много ни мало (поправляйте, если я ошибаюсь) великий Сарьян принимает очень хорошо. Но это как дипломная работа ему не зачитывается, и он очень быстро делает какой-то там портрет спортсмена и получает диплом, так? ЦЕРЕТЕЛИ. Да. ТОПАЛЛЕР. А почему же работа, которая понравилась самому Мартиросу Сарьяну, не прошла? ЦЕРЕТЕЛИ. Вы, наверное, помните – немножко другая эпоха была. Я тогда под влияние импрессионистов создал "Песню о Тбилиси". Был выездной президиум Академии СССР под руководством Серова. Сарьян, вы хорошо знаете, его поднимали, потом он падал еще раз. Как раз это был период, когда ему дали звание Героя социалистического труда. И когда они проходили дипломные работы и смотрели, Сарьян остановился и сказал: "Вот посмотрите, свой индивидуальный почерк, рефлексное искусство, рефлексная живопись, повнимательней посмотрите". И все повернулись, посмотрели. И когда спустились и сели за стол, меня снял Серов с диплома. А оставалось две недели. Для меня это страшно было. Потому что я тогда влюбился, должен был жениться – вот такой период был у меня – и вдруг снимают с диплома. Это страшное положение: как? Еще год учиться! И вдруг вся молодежь, мои друзья поднялись. Такой скульптор есть Алик Ратиани, он сказал: "Зураб, я буду позировать". Он надел спортивный костюм, я дал ему ракетку... ТОПАЛЛЕР. И уже такой соцреализм настоящий получился. ЦЕРЕТЕЛИ. Я убрал все краски импрессионистские, которые существовали на палитре, и две недели мы не выходили. Приносили мне друзья черный хлеб и кильку в томате... вот сейчас захотелось очень, знаете, когда вспомнил... ТОПАЛЛЕР. Вы же начинали как живописец, что вас заставило в шестидесятых годах отдать свое сердце... я знаю, что вы занимаетесь и живописью, я знаю, что вы занимаетесь, безусловно, и мозаикой, но, тем не менее, вы отдали свое сердце монументальному искусству. Что вас вдруг заставило в шестидесятые годы сделать крен именно в эту сторону? ЦЕРЕТЕЛИ. Я два раза был у Пикассо в мастерской, и я убедился, что, оказывается, живописец может делать и фарфор, и скульптуру... Потому что у нас запрещали. Если ты живописец – ты занимаешься живописью. Ты график, ты театральный и так далее. И когда я увидел, что Пикассо рисует на фарфоре, потом обжиг и так далее, я понял, что художник... Как раз Шухаев все время говорил... ТОПАЛЛЕР. Ваш учитель? ЦЕРЕТЕЛИ. Да. ...что искусство для искусства. А по радио я слушал, что искусство для народа. Потом у меня открылись глаза, что искусство для искусства. ТОПАЛЛЕР. Но давайте попробуем все-таки разобраться. Я понимаю, что в последние годы очень модно ругать и советскую власть, и все, что было при советской власти – ну, сейчас, наверное, уже эта мода прошла, а в девяностых очень много говорили – тем не менее, я подозреваю, что в определенной степени молодой деятельный художник понимал, что с монументальным искусством не пропадешь: можно делать по всем городам и весям композиции "Мир", "Труд", "Май", "Колхоз", "Праздник труда"... А иначе откуда Ленинская и государственные премии, ведь верно? ЦЕРЕТЕЛИ. Я скажу тогда так. Знаете, когда я изучал эмали, двенадцать лет я проводил эксперименты, и я для меня эмаль – очень хотелось, чтобы это было монументальное произведение. Монументальное. Не миниатюрное. Но я начал с миниатюры, а потом уже постепенно перешел, и как раз совпало так, что я участвовал в комплексе... Но здесь есть один нюанс. Я работал в Институте этнографии и археологии Академии наук Грузии после Лансере. И в моей жизни произошел перелом. Археология и этнография дали возможности изучить исторические вещи, древнейшие вещи, традиции, на которых стоит Грузия. Фрески... 70 лет не было у нас фрескового искусства, а я уже проходил это. ТОПАЛЛЕР. Ладно, тогда я попробую задать другой вопрос. Вы стали известным мастером, и, в общем, мастером, обласканным советской властью, еще в те годы – к этим годам мы еще подойдем. Разве можно?.. Я вот лично не верю, что все, чем вы тогда занимались, приносило вам радость творчества. Наверняка, ведь очень многие работы монументальные делались потому, что это, что называется, в струю, это то, что заказывают, это то, что дает круг важных знакомств, связей и так далее. Разве нет? ЦЕРЕТЕЛИ. Знаете, вот парадокс - почему-то вот думают, что я... Вот еще раз подробно вам расскажу. Первый объект для меня – это была Пицунда. Пицунда. Тогдашняя эпоха была уникальнейшей, потому что уникальнейшие творческие люди были. Я не забуду, когда я работал в Пицунде, стоял на лесах наверху, я не знал этих людей, они сидели и наблюдали. Кто это были? Сергей Герасимов, Тамара Макарова, Кулиджанов... Они стояли и наблюдали. После этого они предложили Дом кино оформлять в Москве. Так началось. Потому что они знали искусство. И не думайте, что тогда не знали искусства. Знали. Такие гиганты были тогда! Такие уникальнейшие люди! ТОПАЛЛЕР. Подходят девяностые годы. Можно констатировать, что к этому моменту Церетели – известнейший (сейчас употреблю слово, на которое, я надеюсь, вы не обидитесь – в хорошем смысле) придворный скульптор, которого обожает вся советская власть, которому поручают делать то, что не поручают делать никому. Ну, человек был бы счастлив хоть одно посольство оформить, а тут десятки. И вообще у Церетели творческая жизнь, и его личное существование в советском пространстве замечательное. Что происходит в девяностые годы? Какой-то слом был или нет? ЦЕРЕТЕЛИ. Ульяновск. Возьмем Ульяновск. После Пицунды. В Ульяновске я сделал такой бассейн перед комплексом, который был построен известным архитектором Мезинцевым. Я сделал "Морской мир". Безусловно, начался шум. Вскочил секретарь горкома, поднял шум, жаловался на меня, к руководству вызвал, и Шауро принимал нас и сказал: "Что происходит? Почему там рыбки, морской мир? Это не Пицунда. Это Ульяновск – мемориал Ленина". Я задал вопрос: "Что должно быть там?". Он вскочил и воскликнул: "Ленин! Революция!". ТОПАЛЛЕР. Это какой год? ЦЕРЕТЕЛИ. Это... ну, 75-й, наверное. Я спросил, как же я мог сделать Ленина и революцию под водой? Это бассейн и морской мир. Шауро моментально понял и сказал: "Вы свободны". Я ушел. Но еще раз я говорю, Ленинская премия была или государственная премия была – они за искусство давали. Безусловно, когда я Ленинскую премию получил, американские корреспонденты прямо зашли и искали Ленина. Я не мог, у меня другой почерк. ТОПАЛЛЕР. А что, вы Ленина не лепили никогда? ЦЕРЕТЕЛИ. Нет, никогда. Никогда. ТОПАЛЛЕР. Неужели никогда не ваяли Ленина? ЦЕРЕТЕЛИ. Никогда. Никогда. В чем уникальность этого периода в Советском Союзе – что за искусство я получал. Пересмотрите мои книги, пересмотрите все фильмы, которые про меня сделаны, приходите в музей, приходите в мастерскую и увидите, что это не в моем духе. >>
|
