 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Это первая программа наступившего 2006 года, с чем я вас в очередной раз с удовольствием поздравляю. Вы знаете, я сегодня нахожусь в несколько сложном положении. Я не могу сказать, что это какие-то комплексы, но в определенной степени что-то близкое к ним. Я вам объясню, в чем дело. Принцип нашей программы такой – с кем я в жизни на "ты", с тем мы и здесь, в эфире, на "ты", с кем в жизни на "вы", с тем на "вы" и в студии. Через несколько мгновений вы увидите человека, который сидит напротив меня, и хотя в жизни мы с ним уже много лет на "ты", я как-то, по правде говоря, чувствую себя не очень комфортно, учитывая, что передо мной сидит живой классик. Но тем не менее, принцип нарушать нельзя, будем разговаривать на "ты". Андрей Дементьев. Андрей, добрый вечер ДЕМЕНТЬЕВ. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Я очень рад тебя видеть. ДЕМЕНТЬЕВ. Взаимно. ТОПАЛЛЕР. Ну, понимаешь, тяжело с живым классиком на "ты" разговаривать. ДЕМЕНТЬЕВ. Да ладно! Ну, какой классик?! Мы с тобой друзья, а все остальное – это уже необязательно. ТОПАЛЛЕР. Андрей, учитывая, что ты опытный телевизионный волк… Ты продолжаешь, кстати, вести программу с Прошутинской? ДЕМЕНТЬЕВ. Да, да. "Народ хочет знать". ТОПАЛЛЕР. Сколько раз в месяц? ДЕМЕНТЬЕВ. Каждую неделю по пятницам. Каждую неделю. Вот сейчас, перед тем, как сюда лететь, записали три программы, чтобы можно было лететь. И плюс у меня же еще программа на радио "Виражи времени" по субботам в прямом эфире. Тоже пришлось записывать, чтобы прилететь в мою родную Америку. ТОПАЛЛЕР. Давай тогда так – ты мне скажи, с чего мы начнем разговор? Есть два основных раздела, которым я хочу посвятить нашу с тобой сегодняшнюю беседу. Первый связан с твоей редакторской деятельностью. "Юность" и так далее и так далее. ДЕМЕНТЬЕВ. Хорошо, что ты вспомнил. ТОПАЛЛЕР. Ну как? Об этом нельзя не поговорить. И второе, собственно говоря, главное дело твоей жизни – это поэзия. С чего начнем? ДЕМЕНТЬЕВ. Ну, я думаю, что вот начнем с прошлого, с "Юности". ТОПАЛЛЕР. Ты был главным редактором, по-моему, с восемьдесят… ДЕМЕНТЬЕВ. С 81-го по… ТОПАЛЛЕР. По 92-й? ДЕМЕНТЬЕВ. Нет, в начале 93-го я ушел, где-то в марте. Ну, двенадцать лет. ТОПАЛЛЕР. А до этого ты, по-моему, был зам.главного редактора. ДЕМЕНТЬЕВ. Да, я был первым замом Бориса Полевого, который был главным редактором. То есть практически я 21 год отдал этому изданию. ТОПАЛЛЕР. А до Полевого, по-моему, главным редактором "Юности" был Катаев? ДЕМЕНТЬЕВ. Был Валентин Катаев, да. ТОПАЛЛЕР. С Катаевым тебе тоже пришлось поработать? ДЕМЕНТЬЕВ. Нет, не пришлось. С Катаевым – нет, потому что я тогда еще жил в Калинине. ТОПАЛЛЕР. Что было до "Юности"? Что происходило до твоего редакторства? ДЕМЕНТЬЕВ. После Литературного института я уехал в свой родной город Калинин, теперь он называется Тверь. Поехал ненадолго. Кстати, по совету Бориса Полевого. Меня оставляли в аспирантуре, всякие были предложения в Москве, я позвонил Полевому, пришел к нему, и он мне говорит: "Да нет. Какая Москва? Какая аспирантура! Калинин, Тверь, там ваша судьба (мы с ним на "вы" были все время), поезжайте, и все начнется оттуда". Он оказался прав. Все началось оттуда. Но на пятнадцать лет я там задержался. А вернуться было уже трудно в Москву, потому что там прописка, то, сё, пятое, десятое. Мои друзья думали, как меня все-таки в Москву вернуть. ТОПАЛЛЕР. Подожди, а когда был период, когда ты работал в ЦК ВЛКСМ? ДЕМЕНТЬЕВ. Вот! Вот именно тогда. Был такой писатель Сергей Баруздин, мы дружили… ТОПАЛЛЕР. Хороший писатель. ДЕМЕНТЬЕВ. Очень хороший! Так он и журнал делал "Дружбу народов". И он встретился с Сергеем Павловым, тогдашним первым секретарем ЦК комсомола, это еще в советские времена было, и оказалось, что Павлов – мой земляк, тоже из Калининской области. И он ему сказал: "Надо хорошего парня перевести". Он говорит: "Нет проблем. Пусть поработает у нас, мы ему дадим квартиру. А иначе как он поедет?". Вот так я оказался в ЦК комсомола. Потом я стал заместителем заведующего отделом, и все телевидение молодежное, и пресса, и журналы, и газеты, все было под моим началом. ТОПАЛЛЕР. Ты попал в струю, поскольку молодой, красивый, талантливый человек работает в нашем советском комсомоле, то все дороги перед ним открыты, все хорошо, все замечательно, все носят на руках? ДЕМЕНТЬЕВ. Ты знаешь, нет. Все было довольно сложно, потому что комсомол, тогдашний комсомол, он был тоже немножко уже бюрократическим. Потому что понимаешь, как бы копировали партию, копировали ЦК КПСС. Поэтому отношения были довольно такие бюрократические, довольно напряженные. Но! Но было много хороших людей, которые там работали. И вот это вот такое ощущение дружбы, такой круговой поруки хорошей, оно было. Но мне многое не нравилось в некоторых изданиях комсомольских. И поскольку я уже руководил всем этим делом, я, естественно, портил отношения с некоторыми коллегами. ТОПАЛЛЕР. Ты не мог портить отношения, потому что все говорят, что Дементьев, во-первых, уникальной доброты человек, а во-вторых, обладает редким талантом… кстати, это и жена твоя, очаровательная Аня Пугач тоже говорит… ДЕМЕНТЬЕВ. Двадцать лет проработал с ней. ТОПАЛЛЕР. Да. …что Дементьев умеет ладить со всеми, и что это твоя отличительная черта, поэтому я не знаю, как ты портил отношения. ДЕМЕНТЬЕВ. Да, ты знаешь, вот когда я готовил на Бюро ЦК ВЛКСМ вопрос о "Молодой гвардии", я очень резко выступал по поводу позиции "Молодой гвардии". Хочешь не хочешь, как бы ты ни был добр, как бы ты ни был коммуникабелен, все равно когда ты говоришь какие-то серьезные острые вещи, волей-неволей приходится отношения портить. И приходилось, когда я стал главным редактором "Юности", и когда был заместителем главного редактора, тоже приходилось спорить, потому что кого-то не печатал. ТОПАЛЛЕР. Слушай, Андрей, у меня к тебе есть вот такой вопрос, и мне хотелось от тебя это услышать. Я знаю, что ты или не ответишь, или ответишь откровенно. Скажи, вот тот период, когда ты написал книжку о дедушке Калинине, о всесоюзном старосте, когда твой панегирик этой самой (я уж не помню, как ее зовут) Гагановой. ДЕМЕНТЬЕВ. Валентина Гаганова. ТОПАЛЛЕР. …которая из передовой бригады перешла в отстающую – вот вся эта советская (извини за это слово, я не хочу тебя обидеть) ахинея. Скажи мне, пожалуйста, ты работал, потому что понимал, что это необходимая для тебя конъюнктура, или ты действительно чувствовал в то время, какое-то положительное к этому отношение? ДЕМЕНТЬЕВ. Нет, ты знаешь, сейчас вот по прошествии многих лет… Да и тогда бы я, наверное, также бы тебе ответил. Для меня всегда человеческие отношения были главным. Главным. Вот для меня дружба, например, превыше всего. Ну я не хочу просто о себе так говорить, но для меня вот это главное в человеческих отношениях. И когда мне Борис Полевой, написавший повесть "Человек человеку"… В "Юности" он ее напечатал. Это было как раз о Валентине Гагановой. Это наша землячка. Наша. Тверская. Из Вышнего Волочка. Он пришел ко мне и говорит: "Слушайте, такая девчонка есть там, в Вышнем Волочке, поезжайте, напишите поэму". Я говорю: "Борис Николаевич, я вообще не пишу по заказу". Он говорит: "Да дело не в заказе. Поезжайте". Я поехал, и она мне понравилась. Рыжая такая, конопатая девка, которая верила в то, что она делает. Она пошла в эту бригаду. Эту бригаду вытащила. Ну, профессионал. Ткачиха-профессионал. Она вытащила ее в передовые. И когда я у нее посидел дома несколько вечеров, мы пообщались, выпили с ее мужем, пятое-десятое, она мне понравилась, и я написал поэму. Я даже не думал о том, что это заказная поэма или, что это имеет какое-то политическое звучание. ТОПАЛЛЕР. То есть ты хочешь сказать, что для тебя это не было конъюнктурой? ДЕМЕНТЬЕВ. Нет, нет, нет. Если бы мне Валя Гаганова тогда не понравилась, ну, знаешь, пришла бы такая партийная баба (потом она членом ЦК стала, Героем социалистического труда, депутатом), я бы, конечно, ничего не написал. А оказалась – совсем вот такая девчонка хорошая, которая только что родила, между прочим. Вот так было. А что касается Калинина, я скажу, что о Калинине я написал несколько рассказов документальных, потому что он был мой земляк, и мне было интересно. ТОПАЛЛЕР. Андрей, ты пойми, я ведь ни в какой степени не хочу тебя спровоцировать или задать неприятный вопрос. Прошло почти полвека, мне интересно, что ты чувствовал, когда ты это писал. ДЕМЕНТЬЕВ. Нет, нет, нет. Вот ты понимаешь, какое дело? Я написал рассказ, начал эту книгу с этого рассказа. С этого рассказа – как Калинин попал в эту мясорубку, сталинско-бериевскую мясорубку, когда посадили его жену. Я встречался с его женой Екатериной Ивановной уже после того, как она вышла из тюрьмы, когда уже Калинина не было, он уже умер. Ну, он же дико переживал, он же ослеп на этой почве. Ведь Калинина нельзя было тронуть в то время. Тронули жену – это же иезуиты были страшные. И я встречался с ней, и мне захотелось рассказать об этом. Я написал рассказ вот как раз об этих отношениях: Берия, Сталин, Калинин – вот эта ситуация. И я все это написал. Этот рассказ, единственный рассказ, который не попал в эту книгу, потому что все было запрещено еще в то время. Но я думаю, что какой-то момент конъюнктуры, наверное, был. Честно, вот так положа руку на сердце, скажу: да, наверное, был. Потому что Калинин для меня был фигурой такой, знаешь… Ну, Калинин есть Калинин… ТОПАЛЛЕР. А как тебе удалось совмещать? К тебе относились с любовью и уважением сильные мира сего. Их мало интересовал твой поэтический дар. Ты был их как бы человек, близкий комсомолу, стихи такие милые… То, что они талантливые, им было неважно. Но важно, что они очень такие спокойные, что в них нет ничего такого, к чему можно было бы придраться. Они тебя все любили. Они тебя холили и лелеяли. В 1985 году (поправь меня, если я ошибаюсь) ты получил государственную премию… ДЕМЕНТЬЕВ. Да, правильно. ТОПАЛЛЕР. То есть как бы все очень хорошо. В то же время ты умудрился, по-моему, не подписать ни одного письма проклятого? ДЕМЕНТЬЕВ. Ну, ты знаешь, жизнь настолько противоречива и настолько было время противоречивое, что все время ну как-то во что-то верил – вот честно тебе скажу! Конечно же, не просто так – вот это я должен сделать, потому что это мне откроет дорогу туда. Так не было. Я во что-то верил. Потом я разочаровывался, понимаешь? Я написал в свое время, когда у меня посадили в тюрьму отца, посадили всех его братьев, я написал стихи "Черный ворон" об этом. "Старели женщины до срока, когда в ночи он отъезжал от темных окон, и угрожал: "Молчи!". Я написал стихи, которые не могли напечатать. Я не мог их напечатать в то время. Потом отца реабилитировали. Потом все это произошло со съездом партии – товарищ Хрущев и все… Я потом эти стихи в "Огоньке" у Коротича напечатал. Какие-то были стихи, например, "Россия пьет", где я говорил о том, что спивается Россия. И эти стихи я тоже не мог напечатать, я потом их напечатал, понимаешь? Какие-то вещи я говорил, потому что я в это верил. Я верил, что это плохо, это вот плохо, а это хорошо. Мы же мало были информированы, ты же помнишь. Когда застрелился Орджоникидзе, нам сказали, что он ушел из жизни в связи с сердечной недостаточностью. И только потом, спустя много лет, мы узнали, что он застрелился все-таки, поскольку вошел в конфликт с этой политикой. Но понимаешь, как мало мы были информированы?! >>
|
