 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у нас в гостях человек, которого вы все прекрасно знаете – Сергей Доренко. Сережа, добрый вечер. ДОРЕНКО. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Не так давно мы с тобой встречались в программе "Перекресток", и нам не хватило, к сожалению, времени. Ты хотел объяснить, почему если мы с тобой попадем в условия полицейского тоталитарного государства, меня первым повесят. ДОРЕНКО. А потому что ты не конформист. Ты нонконформист, безусловно. И, понимаешь, когда ты говоришь, что государство имеет некое моральное право на насилие против террористов, ты забываешь одну вещь – подлую природу бюрократии, потому что они абсолютные подонки. Бюрократы абсолютно всегда заинтересованы только в расширении собственной власти. Как только ты даешь им право на насилие, они начнут с нонконформистов. И нонконформист, которого легче всего поймать – это Топаллер. Потому что, понимаешь, ты не интегрирован. Вот если бы ты целовал их в попу время от времени торжественно как-нибудь и клятвенно заверял их в верности… Ты не интегрирован в систему садомазобюрократии. Если ты в нее не интегрирован, ты их враг. И поймают первого тебя. ТОПАЛЛЕР. Сережа, ты же понимаешь, что я этот вопрос тебе задал чисто в провокационных целях, потому что собственную судьбу я мог бы предсказать. Задал по одной простой причине – ты ведь прекрасно отдаешь себе отчет в том, что та же самая судьба при любой власти должна ждать и тебя тоже? ДОРЕНКО. Конечно, конечно. Я говорю о своей боли. Конечно, я знаю, что пока у них есть некие, какие-нибудь сдержки, что-то их сдерживает, хотя бы… не стыд, нет, у них не может быть стыда, а некие правила вот такие комильфо для них ими себе придуманные, понимаешь, они все время будут сползать к тому, чтобы казнить людей внесистемных, но когда им это будет разрешено, когда они придумают… Да, конечно, я говорю о своей боли. Вообще я отсидел только что четыре года. ТОПАЛЛЕР. Ты внесистемный человек? ДОРЕНКО. Я внесистемный человек. ТОПАЛЛЕР. За последние пять лет, которые мы с тобой не виделись или, ну скажем так, не встречались в эфире, твои взгляды изменились? ДОРЕНКО. Нет. С точки зрения, может быть, только одной – я все больше стремлюсь к поиску некоей солидарности. У меня была, может быть, давно больше такая точка зрения, что можно прорваться по одному. Сейчас я думаю, что солидарность должна выручить. ТОПАЛЛЕР. В свое время Путин очень хотел, чтобы ты был в его команде, был особой, приближенной к императору, правильно? ДОРЕНКО. Да я и был. ТОПАЛЛЕР. И у тебя были душеспасительные беседы с руководителем России на эту тему. ДОРЕНКО. Да. ТОПАЛЛЕР. Ты отказался. Не жалеешь? ДОРЕНКО. Ну, я не отказывался… Ну я не совсем же чокнутый. То есть я не то чтобы отказался. Я все-таки наводил тень на плетень. Когда он… Ну как? Разговор-то был… Он говорит: "Сережа, Березовский неадекватен". Я говорю: "Ну, хорошо, Чацкий был неадекватен. То есть вы придумали, чтобы его выжить". Тем более, что я до этого уже слышал, что Березовский неадекватен от Юмашева и от Волошина. И когда Путин это повторил, он просто повторил их формулу. А это была формула Абрамовича, Юмашева и Волошина, как скушать Борю, потому что он там… Ну, они выдавливали его из "семьи". Ну я и говорю: "Ну хорошо, неадекватен и неадекватен – я это все слышал. Чацкий – "карбонарий" – все мы знаем". Он говорит: "Давайте работать с вами напрямую". Я говорю: "Владимир Владимирович, ну мы и работаем напрямую, насколько мне известно. Я не слышал такого, чтобы вы звонили Березовскому, а потом он бы – мне. Так все время было, что мне прямо от Путина звонили, я подъезжал и решали". Вот. Но решали, когда возникли затыки. Потому что, например, я выступил против посадки Гусинского, и он сразу мне позвонил: "Приезжай. В чем дело? Почему? Давайте работать напрямую". Я говорю: "Боже мой, а как мы раньше работали?". То есть, понимаешь, я не говорил: "Ах! Вот вы гнусный сатрап!". ТОПАЛЛЕР. Нет, ну я понимаю. Но тем не менее… ДОРЕНКО. Он президент, у него флаги, гербы там всякие, он сидит в Кремле… ТОПАЛЛЕР. Тем не менее, скажем так, ты выскользнул из этой ситуации? ДОРЕНКО. Он сказал: "Давайте вы будете в моей команде". Я говорю: "Ну я в общем в команде телезрителей". Знаешь его ответ? Он тоже человек такой… Он говорит: "Ну я вижу, вы еще не решили. Вы подумайте". Я говорю: "Ну я подумаю". И я ему говорю: "Ну давайте я съезжу в Видяево". И поехал в Видяево. Врезал по полной – все интервью всех вдов. И вот такая у меня была мысль: я врежу, потому что он заслужил за "Курск", за подводную лодку он заслужил, я врежу, как есть. ТОПАЛЛЕР. Ты хотел президента проверить на вшивость? Если он это съест и скажет: "Все равно давай", то ты пошел бы? ДОРЕНКО. Нет, нет. Хуже. Я хотел разогнаться и врезать вот так вот по сопатке изо всех сил. Потому что все вдовы, и вот это все – и этот страх, и вот эта страсть моя, у меня была сорок температура, меня колбасило от эмоций, ничего не болело, а вот просто, да? И я все это выдал. И я думаю: если он это сдюжит, то это серьезная заявка, и я с ним остаюсь, то есть я с ним буду работать. А если он это не сдюжит, то мне не о чем жалеть - ну, парень тухлый. Тухлый парень. Зачем он мне нужен? И все. И он не сдюжил. Ну и хорошо. Я не жалею. ТОПАЛЛЕР. Давай немножко поговорим о твоей жизни. Ты родился в Керчи? ДОРЕНКО. Да. ТОПАЛЛЕР. Папа – военный летчик, мама – библиотекарь. ДОРЕНКО. Мама – ну, все, что удавалось, работу трудно в гарнизонах найти. ТОПАЛЛЕР. Вы ездили с отцом все время? ДОРЕНКО. Служили. Да. ТОПАЛЛЕР. У тебя куча городов: Новосибирск, Омск, Москва… ДОРЕНКО. Ой, полно, да! И Курск, Комсомольск-на-Амуре еще – такие дивные места. ТОПАЛЛЕР. Говорят, что ты в школе был вундеркиндом, это правда? ДОРЕНКО. Ну я не то чтобы… Тогда модно было. Тогда какой-то киевский мальчик – я думаю, многие помнят, в "Известиях" написали, что мальчик в Киеве что-то такое в четырнадцать то ли в шестнадцать лет поступил или закончил Киевский университет… Какая-то ерунда такая. И матушка решили, что я – подходящий материал для эксперимента и из первого класса отправила меня в третий. Ну, то есть я десятилетку закончил за девять лет. ТОПАЛЛЕР. Но ты еще, насколько я знаю, круглый отличник был? ДОРЕНКО. Ну я был всегда отличник, когда мне это надо было. То есть мне надо было пятерочный аттестат, я сделал пятерочный аттестат. А, скажем, когда это не надо было – да и плевать я на него хотел, были и четверки. ТОПАЛЛЕР. Твоя эмоциональность – а ты человек, безусловно, эмоциональный, которого захлестывает и которого, безусловно, заносит – это было одной из причин того, что вот эти замечательные способности школьные сочетались с твоим безобразным поведением, что ты в драки все время лез? ДОРЕНКО. Ну, да, да. Сейчас я надеюсь, что я уже умнею. Вот мне все время хочется в это верить. Да, я старался много, особенно, когда студентом был, лез все править мир. Кто-то выругался матом в автобусе, я тут же встревал в разговор, типа, ну что не надо так себя вести. А потом, позже я стал жестоким таким карателем, я просто подходил к пьяным матерящимся ребятам, снимал шапку, кидал через весь автобус и кричал: "Апорт!". Но строгим голосом и, в общем, ну всякие драки из этого возникали в результате. Но мне казалось, как-то не хорошо, что… Наоборот, да, кажется, я эмоциональный? Но мне казалось нехорошо, что человек в свой эмоциональный грязный паскудный пьяный мир вовлекает целый автобус – ну, это же некрасиво с его стороны. И вот мне хотелось достичь гармонии. Мне кажется, может быть, это был поиск гармонии? ТОПАЛЛЕР. Не знаю. Или ощущение себя таким революционером, карателем, прокурором, народовольцем? ДОРЕНКО. Да нет. Я же интроверт. Я вот не могу сейчас, я коммунист, меня постоянно зовут на митинги, и меня принимают не за того. Из-за вот этой вот некоей плакатности моей меня принимают все время за трибуна, вот именно за революционера, за, может быть, какого-то вот лидера масс каких-то. Но не тянет меня. ТОПАЛЛЕР. Я хотел чуть позже затронуть тему, о том, что ты коммунист, но раз уж ты сам заговорил... ДОРЕНКО. Коммунист, да. ТОПАЛЛЕР. Вообще, для меня это несколько странно. Понимаешь, представить пять лет назад, что Доренко будет коммунистом, я лично не мог совершенно. ДОРЕНКО. Пять лет назад был две тысячи какой? 2000 год. ТОПАЛЛЕР. 2000 год, 2001 – не важно. ДОРЕНКО. Ну да. ТОПАЛЛЕР. Объясни мне, пожалуйста, где ты, и где коммунисты? ДОРЕНКО. Нет, с коммунистами нужно разбираться, потому что есть коммунисты разные. Тут надо очень понимать. Большинство людей, особенно эмигрантская вот общественность, у них это штамп просто. Что такое коммунист? Это просто штамп. Это, в основном, уже такой американизированный штамп вообще просто плохого человека. Ну, просто, да, вот есть плохой человек, как его зовут? Коммунист. ТОПАЛЛЕР. Или фашист. ДОРЕНКО. Ну, и или фашист, да. Но фашисты даже не так, потому что с фашистами давно воевали, а с коммунистами недавно, значит, коммунист, безусловно, хуже фашиста там и так далее. ТОПАЛЛЕР. Ну не лучше – точно. ДОРЕНКО. Ну не лучше, нет. Это первое. Это штамп. Дальше – есть собственно живые коммунисты. Живые коммунисты – это просто геройские люди, у которые отняли ХХ век. Это люди, которые трудились, никому вреда не делали. Трудились реально – ходили горбатились с восьми до пяти или с девяти до шести – по-разному. И на которых земля держалась в нашей стране, поэтому мы-то и выросли, ну, нормально, да? ТОПАЛЛЕР. Ну, Сережа, какая земля держалась? Советская империя? ДОРЕНКО. Я сейчас уточню. Да, да. Земля держалась – моя страна. Сейчас назову ее. Моя страна – Советский Союз. А я – советский человек, я с 59-го года. Я – советский человек. И в этом смысле, в этом смысле дальше коммунисты делятся сразу надвое. Это все-таки советские консерваторы, безусловно, основывающиеся на патернализме как основе, да? Это, в общем люди правых убеждений. Правые советские консерваторы, они сродни Республиканской партии здесь вот Джорджа Буша. Они основываются на традиционных русских ценностях: близости к земле, общинности и патернализме, хорошем отце, правильном отце. Некоторые из них восходят выше, к патернализму типа деголлевского или, может быть, муссолиниевского, или, может быть, сталинского. Но это все правые. Правые по убеждениям. Не коммунисты. Ну, их можно назвать коммунистами, потому что многие из них так сами про себя говорят. Но это правые, а не левые люди. И есть левые. Левые, как всегда, обычно либералы. Либералы, общественники, которые говорят, что власть должна идти снизу, а не сверху, государство – это всегда плохо, а вот общественность, коммунитарность и коммунистичность – это хорошо. >>
|
