 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
Суббота, 12 октября
|
Топаллер: Добрый вечер, дорогие друзья. Миновала еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. И, как всегда, я этому обстоятельству очень рад. Сегодня у нас в гостях человек, которого вы отлично знаете. Всегда приятно представлять гостя, лицо которого известно всем без исключения и в принципе имя и фамилию можно уже и не называть. Только ради соблюдения приличий… Лев Дуров. Лев Константинович, добрый вечер. Дуров: Добрый вечер. Топаллер: Лев Константинович, после Эфроса как вам работается с другими режиссерами? Вы ведь, наверное, все время сравниваете... И сравнения эти особой радости не доставляют. Дуров: Да, я даже в каком-то интервью бросил реплику, что после ухода Эфроса буду как бы доживать свой век. Мне больше делать в искусстве нечего. Но жизнь продолжается... И поэтому, конечно, я продолжаю работать со многими режиссерами. Эфрос был гениальный художник. Наверно, кто-то скажет - Мейерхольд, кто-то скажет - Станиславский. Для меня – Эфрос. Такой звенящий, прозрачный, интеллигентный тон его режиссуры. Школы, к сожалению, он никакой не создал. Так уж жизнь складывалась, что ему не дали возможности это сделать. Даже главным режиссером он был совсем немножко. Топаллер: Главным режиссером на Бронной был Дунаев все эти годы… Дуров: Да. Судьба Эфроса в этом плане складывалась довольно трагично. Ведь никогда он не разговаривал на социальные темы. Он никогда не говорил: «Мы сейчас играем такое…», но почему-то все его спектакли подвергались со стороны властей страшной критике. Я помню, когда был снят спектакль «Три сестры». Это был изумительный спектакль по красоте, по тонкости… Его сняла Фурцева. На сдачу явилось шесть артистов МХАТа. Я до сих пор не могу им простить… Как можно было придти в другой театр закрывать спектакль?! Я не представляю, как бы я, например, мог бы это сделать. Это аморально. Но так было. И был этот спектакль закрыт. И я понял потом почему. Они увидели в этих девочках всю интеллигенцию, а в их окружении увидели себя! И испугались этого. Девочки не могут вырваться из жуткой, страшной обывательской атмосферы… А кто ее насаждал? Те, кто пришел запрещать спектакль… Топаллер: Вы очень долго работали с Эфросом… Дуров: 27 лет. Топаллер: Он вас любил, как актера. Вы его любили, как учителя и как режиссера. Мне посчастливилось несколько раз быть на репетициях Эфроса. В частности, я видел репетицию с Далем и с Любшиным. Спектакль так и не вышел в этом составе. Даль отказался играть… Дуров: Нет, не отказался. Он ушел из театра. Это продолжение «Дон Жуана». Между ними вечно был конфликт, между Далем и Любшиным. Даль очень взрывной, темпераментный актер, и ему казалось, что все происходит не так, слишком вяло что-ли... И получилась такая маленькая глупость. Я люблю валять дурака. Эфрос репетирует, я открываю двеоь и говорю: «Подождите, Анатолий Васильевич, отгадайте загадку». Все замирают, а я говорю: «С когтями, но не птица, летит и матерится?.. Вот, Анатолий Васильевич, вы гениальный режиссер, а не можете отгадать. Стыдно…Это со столба сорвался электромонтер!» И все «ха-ха-ха» и громче всех Эфрос. Я это называл «разрушаю творческую атмосферу», оплата часовая. И вот они репетировали на малой сцене. И вдруг вижу: вылетает Даль с веником в руках и несется за Любшиным. И кричит: «Я тебя!.. Трам-там-там!» Я выхватываю у Олега веник и ору на него: «Что ты орешь?! Да я сейчас сам тебя!» И мы бежим назад, продолжая валять дурака. И я ору: «Еще раз крикнешь, я не знаю, что с тобой сделаю, негодяй! Ишь, разорался!» И тут уже Даль завопил: «Вот как надо, ясно?! А у нас все дистрофия какая-то! Вот как надо, Анатолий Васильевич!» Через некоторое время Даль ушел из театра… Потом и Любшин ушел. И Анатолий Васильевич меня призывает и говорит: «Слушай, мне так страшно не хочется бросать эту работу! Ты – Лепорелло, это понятно... Давай искать Дон Жуана». А через некоторое время он звонит мне и говорит: «Слушай, Миронов!» Я говорю: «Анатолий Васильевич, это замечательно». И это была одна из лучших ролей Миронова. Сочетание его прозрачного, хрустального, звонкого дарования с трагическим, чего никогда, ни в одной роли у него не было… Может только в кино. Топаллер: Можно по пальцам пересчитать актеров, которые снялись в таком количестве фильмов как вы. Совсем немного таких. Вот вспоминаю эпиграмму Гафта: «Намного меньше на земле армян, чем фильмов, где сыграл Джигарханян». Но у вас лент не меньше чем у него… Сколько? Дуров: Штук 175, наверно… Топаллер: Ревновал Эфрос к кино? Топаллер: Он не ревновал. Но он ко мне однажды подошел и говорит: «Слушай, Левка, зачем тебе в этом дерьме сниматься?». Я с ходу говорю: «Анатолий Васильевич, в метро босиком не пускают». А рядом стоял Эдик Радзинский. Он потом эту фразу вставил в одну из своих пьес. Нет, Эфрос не ревновал. Ему казалось, что мы там ерундой занимаемся, пустяками. Но потом стал сам работать в кино… Не думаю, что была ревность, ему просто казалось, что мы теряем время на ерунду, отвлекаемся от серьезного дела. Топаллер: А в чем-то, наверное, он был прав… Потому что очень много фильмов, в которых вы работали… Судя по вашему выражению лица, могу не продолжать. Дуров: Да вы правы! Стыда нет… Я нигде не халтурил, не проваливался. Это называется у нас «позор семьи». Можно было сниматься, а можно было и не сниматься… Наверное даже лучше не сниматься… Но есть такая актерская боязнь. Ты раз откажешься, два откажешься… Топаллер: Потом не позовут >>
|
