 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у нас в гостях женщина удивительная, прямо скажем, непохожая ни на кого. Нет, я понимаю, что ни одна женщина ни на кого не похожа, но здесь вообще особый случай. Женщина, в которой сочетаются несочетаемые вещи. С одной стороны, это нежный лирик, с другой стороны, это жесткий, и я бы даже сказал, ядовитый общественный деятель и политик. Короче говоря, у нас в гостях Лариса Герштейн. Лара, добрый вечер. ГЕРШТЕЙН. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Первый вопрос у меня к тебе такой. Пару недель назад, когда ты приходила на программу «Перекресток, я с трудом удержался от того, чтобы не спросить тебя, почему твоя прическа так похожа на прическу Тимошенко, только у нее такая русая коса, а у тебя черная. ГЕРШТЕЙН. У нее могла бы быть любая коса. Это основное между нами отличие – у меня своя коса, а у нее не своя коса. Вот в этом-то и фокус. ТОПАЛЛЕР. Нет, ты мне должна, во-первых, объяснить одну вещь, почему ты решила, что на программе «Перекресток» ты должна быть с косой, а на этой программе ты должна быть с распущенными волосами. ГЕРШТЕЙН. Не поверишь, именно по этой причине – чтобы политизация программы была отчетливо выражена внешним видом. ТОПАЛЛЕР. То есть ты хочешь сказать, что поскольку у тебя сегодня волосы распущенные, это должно подразумевать более такой легкий, неполитический характер сегодняшней программы? ГЕРШТЕЙН. Я бы даже сказала – творческий характер. Хотя я с косами хожу очень давно. То есть я намного задолго до Тимошенко начала закручивать косы во всех направлениях на своей голове. ТОПАЛЛЕР. Значит, если я правильно понимаю ситуацию – когда ты исполняла обязанности вице-мэра Иерусалима, то на всех собраниях, совещаниях и заседаниях ты сидела с косой, а как только ты выходила на эстраду петь песни, ты волосы распускала? ГЕРШТЕЙН. И так, и так, по-всякому. Но пою, конечно, как правило, с волосами распущенными… А что ты так волосами занялся-то? ТОПАЛЛЕР. Нет, но меня просто поразила разница внешнего вида тебя в одной программе и в другой. ГЕРШТЕЙН. Я очень меняюсь вообще. Я нарочно это не делаю, конечно. Но у меня особенно вот в средней молодости – не в ранней молодости, а в такой средней молодости – было одно удивительное качество. Я ведь работала в безопасности от Государства Израиль, например, в городе Вена и охраняла тогдашних «прямиков». Это был конец семидесятых-начало восьмидесятых годов. Я меняюсь, в зависимости от прически, наличия или отсутствия очков, кардинально. То есть меня не узнают родные… ТОПАЛЛЕР. Лариса, а скажи, пожалуйста, что значит – ты охраняла? Ты что спецподготовку проходила? ГЕРШТЕЙН. Я прошла специальные курсы, конечно. Я в конце семидесятых годов прошла спецкурсы. Я, между прочим, большой специалист, я могу практически, ну, знаешь, не заглядывая под капот или там под днище машины, определить, трогал ее кто-то или нет. У меня огромный опыт в этом. ТОПАЛЛЕР. В наше время это очень ценно. ГЕРШТЕЙН. Очень оказалось актуально. Помнишь, был период, когда очень много людей еврейского происхождения ехало напрямую через Вену в Канаду, в Америку и так далее, а не в Израиль. Поскольку Государство Израиль ответственно за жизнь этих людей, никто не снимал эту ответственность с плеч именно израильского истеблишмента, вот были такие специальные курсы. И я где-то около трех-четырех месяцев работала в Вене, потом в Риме полгода по охране вот этих лагерей. То есть негласной охране, я не бегала там с автоматом, а отслеживала возможную какую-то нездоровую ситуацию вокруг этих людей, которым могли угрожать, или какой-то теракт… ТОПАЛЛЕР. Ты меня пугаешь! Я тебя знаю столько лет, и выясняются такие подробности. А что значит спецподготовка? Это значит, что ты и стреляешь, и рукопашный бой? ГЕРШТЕЙН. Безусловно, я проходила курсы. Причем, занималась этим около трех месяцев, крав мага, так называемый – самооборона без оружия, очень похожая на самбо, но это приемы, которые – болевые или смертельные точки на теле человека. Конечно, владею. ТОПАЛЛЕР. Лара, я, пожалуй, сниму половину вопросов, которые собирался тебе задать, потому что я так понимаю, что твою знания же никуда не делись по поводу этих смертельных точек. ГЕРШТЕЙН. У меня вообще такая странная жизнь, Витя. Вот так оглянуться – каледойскопичная до такой степени. Я ведь, если говорить по совести, меняла профессии, занятия, виды и роды деятельностей так много и так часто. Я, например, три года преподавала в американской шпионской школе. Ты знаешь об этом, да? ТОПАЛЛЕР. Это я знаю, да. ГЕРШТЕЙН. Для американских офицеров. И огромное количество моих подопечных бывших сейчас разбросаны по посольствам и консульствам бывшего же Советского Союза, так что связи у меня грандиозные. ТОПАЛЛЕР. Слушай, а вот я тебя представил ядовитой женщиной не просто так. Потому что я знаю, что ты диплом защищала, по-моему, по органическим ядам, ты ведь химик? ГЕРШТЕЙН. Совершенно верно, я химик, да. ТОПАЛЛЕР. То есть вот эта ядовитость, она как бы еще с профессии твоей началась – с основной, с главной, с первой? ГЕРШТЕЙН. Я бы не сказала, что я отдельно и специально как-то вот так ядовита. У меня, конечно, гипертрофированное чувство юмора, но оно не ядовитое, оно смешное, жесткое. А как у политика у меня перебор со здравым смыслом. Знаешь, когда-то изумительно сказал Оскар Уайльд: «Ничто так не мешает роману между мужчиной и женщиной, как отсутствие чувства юмора у мужчины и избыток его у женщины». Вот у меня избыток здравого смысла и чувства юмора, поэтому я выгляжу ядовитой. Это не так. Я, кстати, с возрастом стала великодушнее намного и добродушнее. ТОПАЛЛЕР. С этой цитатой Уайльда ты по своей жизни разобралась очень спокойно, потому что спутником твоей жизни стал человек, у которого с чувством юмора тоже все в порядке. ГЕРШТЕЙН. Абсолютно. ТОПАЛЛЕР. Более чем. ГЕРШТЕЙН. Более чем. ТОПАЛЛЕР. Кстати, ты уже принимала участие в этой программе несколько лет назад. Но тогда ты была вместе со своим мужем Эдуардом Кузнецовым, и при нем, наверное, не могла ответить на все мои вопросы. Сегодня ты одна и поэтому все мне расскажешь? ГЕРШТЕЙН. Что спросишь, все скажу, как на духу. ТОПАЛЛЕР. Давай, знаешь, тогда с чего начнем? Давай начнем с того, как молоденькая двадцатилетняя девочка с годовалым ребенком на руках приезжает в Израиль. ГЕРШТЕЙН. Менее чем годовалым. Ей было одиннадцать месяцев, я ее еще кормила грудью. Я ее, кстати, год потом еще откормила. До двух лет кормила, как киргизки кормят. Я ведь в Киргизии родилась. У нас там это было нормальным явлением – до трех-четырех лет кормить. Она у меня уже ходила, говорила, а я ее все кормила. И я хочу сказать, что я вот нашим предварительным разговором в коридоре безумно разочарована. Потому что одна из твоих передач с Григорием Остером была… конец ее был мне сладостен – Остер сказал, что собирается учредить орден за то, что некие родители, которые осенены некоей вот такой миссией не потерять связь душевную, духовную, языковую с дитем, обучили… И вот я дитё выучила русскому языку. И вдруг выясняется, что мне орден не положен. ТОПАЛЛЕР. Ты представляешь, я тоже расстроился, потому что я Остеру сказал, что я тоже претендую на этот орден, поскольку Алеша – ты его прекрасно знаешь – владеет замечательно русским языком, и пишет, и читает на русском. Но он сказал, что мне не положено, потому что тот приехал в Израиль шестилетним ребенком, а речь идет только о тех детях, которые родились за пределами России и сохранили русский язык. ГЕРШТЕЙН. Это несправедливо. ТОПАЛЛЕР. Ну, я не знаю, может быть, в твоем случае, поскольку речь идет об одиннадцатимесячном ребенке… ГЕРШТЕЙН. Дело не в том даже, во сколько ее привезли. Дело в той атмосфере израильской середины и начала семидесятых годов, когда мы были все настолько возбуждены, вдохновлены сионистской идеей. Все мое поколение, все мои сверстники – а у нас была масса вот таких вот молодых, которые приехали с малыми детьми – никто не говорил с ними по-русски дома. Поколение ровесников моей дочери с трудом связывает два-три слова по-русски. Очень многие все понимают. А потом говорят: «эта… пажальста» - вот так вот. А я выучила. Кстати говоря, я очнулась и начала ее обучать русскому языку, когда ей было уже три года. Оно вовсю болтала, и вдруг выяснилось, что она по-русски-то не говорит. >>
|
