 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Когда сегодня перед этой программой мы увиделись с моим сегодняшним гостем, первое, что я вспомнил, так это то, как, окончив театральный институт в Москве, я начал заниматься театральными и эстрадными делами, и очень многие люди были для меня абсолютно недосягаемы. Когда этот человек, которого вы сейчас увидите, первый раз участвовал в моей программе, я испытывал не просто страх по отношению к нему, а в общем как бы даже не знал, как подступиться. Он всегда для меня был Юрий Алексеевич. И прошло довольно много лет, прежде чем я заслужил право общаться с ним на "ты". Один из мастеров – я не преувеличиваю – мастеров экстра-класса российской эстрады Юрий Григорьев. Юрочка, добрый вечер. Я ужасно рад тебя видеть. ГРИГОРЬЕВ. Ой, даже не знаю, с чего начать свое приветственное слово. Ну, наверное, первое – безумно рад! Мы только что с тобой говорили – ведь прошло без малого двадцать лет. Это первое. Второе – мне бы очень хотелось начать с того, чему я посвятил всю свою жизнь, это анекдот. Представь себе ситуацию. Деревня. Приходит соседка к соседке и говорит ей: "Ты представляешь, вчера пришел Васька. Посидел. Помолчал. Потом накинулся на меня, изнасиловал и ушел. А зачем приходил, так и не сказал". Я хочу сказать, Виктор, первое – большое тебе спасибо, что ты пригласил. Я очень много наслышан от своих друзей об этой передаче о вашей. "В Нью-Йорке с Виктором Топаллером", да, по-моему, так она называется, я правильно сказал? ТОПАЛЛЕР. Да. ГРИГОРЬЕВ. И второе – большой привет от легенды радио Александра Левенбука. Он мне звонил вчера и говорит: "Я тебя очень прошу, передай большой привет Вите. Обязательно!". Я это делаю с большим удовольствием. ТОПАЛЛЕР. Спасибо тебе большое. И ему от меня тоже громадный привет. Юрочка, давай так: о твоем творчестве поговорим чуть попозже; о том, что ты делал и делаешь на эстраде, о твоей жизни, которая вся в хорошем смысле этого слова – один большой анекдот, если судить по твоей книге, а начнем с истоков. Баку. ГРИГОРЬЕВ. Ах, Баку! Я вспоминаю, когда я был в оркестре Азербайджана, у меня был такой фельетон, он начинался: "Ах, Баку! Какой это был город! Самый интернациональный город в Советском Союзе. Бакинские дети – это пестрый букет цветов. Ты посмотришь на бакинского ребенка и не сможешь определить, какой же он национальности. Дедушка – азербайджанец, бабушка – русская, отец – армянин, мать – героиня". Почему я вспомнил это? Двор состоял из большой интернациональной семьи: горские евреи, европейские евреи, азербайджанцы и армяне. Ну, и я – полурусский. У меня мама – еврейка, папа – русский. А за стенкой нашего дома была синагога. И, кстати, за этой синагогой жили мои друзья, к которым я сейчас приехал. Так вот Баку славился в те годы – шестидесятые, конец пятидесятых – артистами разговорного жанра. Перечислять долго, может быть, нет смысла, но несколько вот пар: Шаров-Наджаров, Крикорян-Дмитриев, Балакирев-Агаронян, Шимелов-Кукуй. Тогда было поколение, вот они… Но корифеи были Крикорян и Дмитриев. Потом Крикорян уехал в Москву, писал оперетту "Куба – любовь моя", а я соединился с Борисом Дмитриевым и работал в паре с ним до 67-го года. ТОПАЛЛЕР. Извини, что я тебя прерву, потому что ты уже пошел на следующий этап, а я хотел бы немножко задержаться на начальном. Ты мне когда-то рассказывал – поправь, если я ошибаюсь, - что родители переехали в Пятигорск, по-моему, по той простой причине, что никак не могли простить бабушка с дедушкой, что их сын женился на еврейке? ГРИГОРЬЕВ. Да! Это совершенно точно. Мама с папой уехали в Пятигорск и жили там. Папа работал в фотоателье, папа был портретист, художник-портретист. Когда мама была в положении, прилетели в Баку… по-моему, прилетели, насколько я помню, сидя в темноте. Мама родила меня в Баку и тут же увезла обратно. Кстати, вот это вот недовольство отцовских родителей сохранилось на много лет. В 37-м году расстреляли мужа сестры моего отца, и мое появление в этом доме начиналось с фразы: "О! Юра пришел. В этот день Яшу расстреляли". Представляешь? ТОПАЛЛЕР. Ничего себе! ГРИГОРЬЕВ. Да, всю жизнь вот меня так встречали у папы, хотя бабушка с дедушкой меня, я так думаю, конечно же, любили, потому что я был единственным внуком со стороны папы. Папа погиб во время войны, а мама умерла очень рано. И мама хотела, чтобы я стал фотографом-ретушером тоже. Я работал. Я закончил курсы фотографа-ретушера, работал в фотографии в "Низами", в "Динамо", и последняя моя работа была в поселке Монтино, Дом офицеров авиации тогда был. И однажды в этом Доме офицеров авиации… не хочется о грустном говорить, но всегда завешивали зеркала – тогда только был век начала реактивного самолетостроения, а там была воинская часть. И довольно… часто – боюсь сказать, но погибали люди. И мой фотограф Сеня Абрамович, он не мог фотографировать, он меня посылал это делать. "Юра, я тебя прошу!". А тогда же фотоаппарат был с треножником, накрывался… И однажды после этой вот грустной процедуры на сцене остался включенным микрофон. Я подошел к этому микрофону и сделал так: "Уууууу!". Я первый раз услышал звук через микрофон, я никогда этого не делал. ТОПАЛЛЕР. Собственного голоса? ГРИГОРЬЕВ. Собственного голоса. Потом я попробовал сделать такое: "Щсщсщсщ". Вроде получилось море. А жил я напротив железнодорожного вокзала и вспомнил это объявление: "Внимание, …сесие пассажиры. На кхххххх кркркррк …етий путь". Что они там объявляли, понять было невозможно. И я рассказал об этих своих потугах на звукоимитацию моему школьному приятелю Валере Осминкину. На что Валера мне сказал: "Послушай, давай сделаем номер и пойдем в самодеятельность". И мы написали номерок, который назывался "О дикции". Сюжет банальный, простой. Я получил телеграмму, позвонил узнать, когда приходит поезд. Уууууу кххххрк ттттт… Вы не скажете, когда приходит поезд? … нацать минут. Простите? Ту-ту-ту-ту. Вот типа этого. ТОПАЛЛЕР. Юрочка, так это был прообраз твоего знаменитого радиоприемника? ГРИГОРЬЕВ. Да. Первый раз я услышал приемник… Если я ошибусь, я думаю, телезрители простят меня. По-моему, он назывался не то, не то "Альпинист", не то "Турист". И когда я его услышал, меня просто понесло, я уже не мог остановиться. (Имитирует шипение радиоприемника – прим. ред.) И так далее. Я думаю, потом, может быть, где-то вставим с твоего разрешения кусочек номерочка? ТОПАЛЛЕР. Обязательно, обязательно. ГРИГОРЬЕВ. Обычно у каждого артиста есть какой-то номер, на котором как бы стоит печать... ТОПАЛЛЕР. Визитная карточка. ГРИГОРЬЕВ. Да, визитная карточка. ТОПАЛЛЕР. Я знаю, что Лундстрем сыграл в твой жизни очень большую роль. Он уже слышал вот этот именно номер – звукоимитацию твою или нет? ГРИГОРЬЕВ. Ну вот понаслышке где-то, может быть, да. Но когда меня с ним познакомили в Куйбышеве, то бишь теперешняя Самара, Олег Леонидович сказал: "Вы знаете, у нас такая традиция – мы должны прослушивать". А я работал в "Гунибе", был такой ансамбль у Мурада Кажлаева. Мы ездили с ним на гастроли и были в Самаре. Пришли на концерт Олега Леонидовича, и он мне говорит: "Вот нам нужен конферансье, но мы должны прослушать". Ну, слово "прослушать", если ты помнишь, это ужас! Сидят три человека, и ты должен перед ними… ТОПАЛЛЕР. С каменными лицами. ГРИГОРЬЕВ. Да, да! И я ему говорю: "Олег Леонидович, я уезжаю в Казань, потом буду в Москве, ну, может быть, встретимся". Так распалось, и уехали. И в Казани (опускаю все, обрубаю, как говорят, лишнее) звонит администратор, я там вывихнул ногу, она говорит: "Я вас очень прошу, отработайте сегодня концерт. Это в ваших интересах! – она мне подчеркнула. – Вы найдите в себе силу воли". У меня была вывихнута нога, я не мог работать. Я пришел на этот концерт и, за занавеску держась, вставал, объявлял, потом садился. И в процессе этого всего, знаешь, как у артистов, забывают, что грипп, температура и забывают, что нога. А я заканчивал программу номером, я работал отделение там практически, даже больше. Называлось "Пародия на Делайлу". Заканчивалась она номером из ансамбля песни и танца. Я надевал бурку, папаху и там танцевал. Под "Делайлу" это было сделано. И, в общем, короче говоря, я сделал все, и когда я вернулся в гостиницу – звонок: "Юрий Алексеевич, считайте, что с сегодняшнего дня вы работаете в оркестре Лундстрема". Я говорю: "А как это? Почему?" – "Приезжала его жена, посмотрела, позвонила при мне и сказала: "Олежек, бери, не пожалеешь". И вот после этого мы… ТОПАЛЛЕР. Слушай, Юра, а может быть, ты в таком юном возрасте почувствовал, что лучше не идти на вот такой специальный показ, где надо работать в невозможной обстановке и без публики? Может быть, ты как-то вот шестым чувством понял, что не надо этого делать, потому что неочевидно, что после показа Лундстрем тебя бы взял, а после твоего выступления реального уже взял? ГРИГОРЬЕВ. Совершенно верно. Совершенно верно. Как вот я бы мог вот здесь вот сидеть, допустим, и рассказывать номер: "Аллё! Вась! Да…". Помнишь, по этому анекдоту. Самый короткий анекдот: "Аллё! Вась! – Я слушаю. – Вась, я беременна. – Неправильно набран номер". Так рассказать анекдот можно, а когда комиссия сидит, они заведомо настроены против тебя. Вот тебе яркий пример. Отработал в оркестре Лундстрема шесть лет. Он меня пригласил из Баку. Светлая память – он в прошлом году приказал долго жить. Он мне сделал квартиру шикарную четырехкомнатную в Москве. Он мне дал деньги на эту квартиру. Тогда, если ты помнишь, касса взаимопомощи существовала, и он говорит: "Юра, я здесь пишу триста. Запомни: там три тысячи". Конечно, все это было отдано с глубокой благодарностью. Мы дружили до последних дней. Дружили с ним. А вот забрал меня из оркестра Лундстрема Борис Сергеевич Брунов. >>
|
