 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Постоянные зрители нашей программы прекрасно знают, что у нас программа всегда заканчивается стихами. Сегодня она тоже закончится стихами, но против обыкновения я хочу и начать ее стихами, потому что как только вы услышите эти строчки, вы тут же догадаетесь, кто у нас в гостях. Во всяком случае, те из телезрителей, у которых какая-то часть сознательной жизни прошла в бывшем Советском Союзе, наверняка, помнят эти строки, возникавшие на телеэкране: "О, сколько нам открытий чудных Готовит просвещенья дух И опыт, сын ошибок трудных, И гений, парадоксов друг. Александр Сергеевич Пушкин". А сразу после этого возникал потрясающий голос, который ни с кем не перепутаешь, который говорил: "Добрый день". Так вот у нас сегодня в гостях Сергей Петрович Капица. Сергей Петрович, добрый вечер. КАПИЦА. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Строчки откуда эти появились? Это вы придумали так начинать вашу программу? КАПИЦА. Нет, это придумал Левкович, который был одним из первых режиссеров нашей передачи, более тридцати лет тому назад. И они очень точно легли на весь наш цикл передач и до сих пор являются его знаком. ТОПАЛЛЕР. Визитной карточкой? КАПИЦА. Да. ТОПАЛЛЕР. А это, правда, что они были разбросаны, и что там есть еще одна строчка пушкинская, которая не вошла? КАПИЦА. Да. Они были собраны пушкинистами в конце ХIХ века из разбросанных в его рукописях стихов-заготовок. И они сложились в четверостишье, которое вы прочитали. А потом нашли еще одну строчку, совершенно гениальную, с моей точки зрения: "И случай – Бог-изобретатель". ТОПАЛЛЕР. Ой, а она-то как подходит к вашей программе! КАПИЦА. Абсолютно. ТОПАЛЛЕР. Нельзя было использовать, потому что "Бог"? КАПИЦА. Ну тогда мы как-то очень остерегались Бога, но теперь уже с Богом мы как-то находим лучшее понимание, и поэтому она вернулась на свое законное место. У Эйдельмана есть, кстати, целый очерк, посвященный этому четверостишью. ТОПАЛЛЕР. Если я не ошибаюсь, передача вышла в эфир в 1973 году? КАПИЦА. Да. ТОПАЛЛЕР. То есть она не уходит с телеэкрана уже более тридцати лет? 32 года? КАПИЦА. Да. Был годовой перерыв. ТОПАЛЛЕР. И потом она вернулась? КАПИЦА. Да. ТОПАЛЛЕР. Серьезное долголетие. КАПИЦА. Что делать? Серьезные проблемы остаются теми же. ТОПАЛЛЕР. Сергей Петрович, не все знают, что вы на самом деле иностранец. Вы же родились в Англии? КАПИЦА. Да. Первые семь лет я провел там. ТОПАЛЛЕР. Мне о вас рассказывали – я наводил справки, - что у вас до сих пор английский, который нельзя отличить от родного английского, это верно или это вам льстят? КАПИЦА. Ну это надо спросить тех, кто знает мой английский. ТОПАЛЛЕР. Но вы же сами чувствуете, наверняка? КАПИЦА. Ну, в общем, он такой, каким он должен быть. Особенно когда я говорю не с англичанами, они находятся в полном убеждении... Англичане всегда не знают, куда меня, как говорят, поставить. В них во всех дремлет такой мистер Хиггенс, который хочет сразу по произношению, по манере говорить, сказать, откуда человек. Тут они попадают в затруднительное положение. ТОПАЛЛЕР. Первые семь лет жизни в Кембридже... Вы что-нибудь помните? КАПИЦА. Ну, конечно, помню. Я учился в школе все-таки, и дом наш помню, и такие отрывочные воспоминания о жизни, и переезд в Москву. ТОПАЛЛЕР. Расскажите. Давайте с этого и начнем. Ваш отец, нобелевский лауреат, фигура уникальная, фигура легендарная, о котором до сих пор говорят и спорят, и до сих пор никто не знает всей правды. Говорят о совершенно особых отношениях со Сталиным, что он единственный, может быть, человек, который не боялся Сталина, который не отдал ни одного сотрудника своего института, который не боялся спорить с Берией, который был любимым учеником Резерфорда. О вашем отце говорят столько всего, что до сих пор тайны... КАПИЦА. Практически все, что вы сказали, верно. Правда, со Сталиным он никогда не встречался лично. Они переписывались. Сейчас переписка, обширная переписка, опубликована. По существу это такие письма о науке и обществе, так же как моя передача, передача о науке и обществе, если так говорить по-серьезному. Науке как части культуры. Это была тема переписки отца с сильными мира того. ТОПАЛЛЕР. Это правда, что отец не отдал ни одного сотрудника своего института в те страшные годы? КАПИЦА. Совершенно верно. ТОПАЛЛЕР. Чем вы это объясняете? КАПИЦА. Я думаю, что в первую очередь – сильный характер отца и четкие убеждения, которыми он руководился, и то положение, в которое он себя, как ни странно, поставил. ТОПАЛЛЕР. Сильных людей было не так уж мало в той России, но, наверное, единицы могли вот так противостоять. КАПИЦА. Да... Были и другие. Павлов очень четко выражал свои мысли, Вернадский - насколько мне сейчас известно. ТОПАЛЛЕР. Но я думаю, что ни Павлову, ни Вернадскому не удалось остаться неприкосновенными, как вашему отцу. КАПИЦА. Нет, ну почему? Павлов дожил до почтенного возраста. Ему больше 80 лет было. Незадолго до его кончины проходил Всемирный съезд физиологов в Советском Союзе. Вернадский умер под конец войны, по-моему, в 44-м или в 45-м году, прожив очень крупную жизнь и оказав колоссальное влияние на науку, мировую науку и советскую науку в первую очередь. ТОПАЛЛЕР. Но самую долгую жизнь прожил ваш отец. Ему, по-моему, девяносто было? КАПИЦА. Да. ТОПАЛЛЕР. А вот это история, связанная с тем, что когда он приехал в Советский Союз, я так понимаю, с маленькими детьми, с вами и с вашим братом, он не собирался навсегда, его просто не пустили назад в Кембридж? КАПИЦА. Ну, во-первых, он приехал с матушкой. Просто он практически каждый год приезжал в Советский Союз, он был советским гражданином. И он каждый год приезжал и проводил два-три месяца на научных конференциях, встречался с друзьями, со своими родственниками, его мать жила, очень почтенного возраста, брат жил в Ленинграде. И это был нормальный цикл его жизни. А в 34-м году Сталин сказал: "Нет, он нам нужен здесь". И Сталин сказал, что он должен работать здесь. И самое главное, что, несмотря на довольно сложный процесс, которым сопровождалось утверждение отца в новых обстоятельствах, Сталин дал ему все условия для того, чтобы он мог плодотворно работать. Построил роскошный дом, построил институт за два года. Попробуйте сейчас построить институт такого класса. И в Москве были сделаны те открытия, за которые он получил Нобелевскую премию. ТОПАЛЛЕР. Ваш отец славился крутым характером. Как у вас складывались отношения с отцом? Он был жестким и к вам тоже или нет? КАПИЦА. Он был человеком сильным. Мне трудно объяснить это. Проблема отцов и детей, как говорится, она имеет много измерений. ТОПАЛЛЕР. Сергей Петрович, я прошу прощения, если вопрос некорректный, когда-то мне приходилось слышать, что ваш отец был недоволен, когда вы стали вести программу на телевидении, это правда? КАПИЦА. Да. Вообще академическое сообщество относилось к этому вначале очень скептически, и сказали мне, что это ставит крест на моей академической карьере, что впрочем... Не на карьере, верней... Наукой я продолжал заниматься, и это не могло помешать. Но такому официальному признанию это, несомненно, помешало. ТОПАЛЛЕР. А вы ведь уже в 30 лет стали доктором наук? КАПИЦА. Да, я довольно рано стал доктором наук. ТОПАЛЛЕР. Научная карьера развивалась стремительно? КАПИЦА. Нормально вполне. Я заведовал кафедрой, самой крупной кафедрой физики и самой, может быть, такой яркой, в течение 35 лет в Московском физико-техническом институте. Тогда во главе института встал Олег Михайлович Белоцерковский, выдающийся математик. Он был на два года меня старше... Он и есть на два года меня старше. Был замечательный математик Лев Дмитриевич Кудрявцев, который вел кафедру математики. И был очень сильный состав кафедры теоретической физики. Вот это определяло костяк того, что давал Физтех. ТОПАЛЛЕР. Отец считал, что популяризация науки, которой вы занялись, несовместима с истинно научной деятельностью? КАПИЦА. Нет. Понимаете, во-первых, вся атмосфера телевидения, она, конечно, очень мало похожа на все, чем занимаются ученые. Если бы я читал нормально как профессор лекции 20-100 людям – это бы... И я это делал, кстати, помимо телевидения. Это считалось нормальным, даже необходимым условием для нормального ученого. Но когда я обращаюсь к 100 миллионам людей, и меня слушают не только 100 миллионов, но и власть предержащие, и практически вся страна, у нас аудитория была очень в этом смысле обширная, то это вызывало очень сильные эмоции. ТОПАЛЛЕР. А, кстати, как с большим начальством складывались взаимоотношения? Насколько я понимаю, они любили вашу программу, они всячески ее приветствовали, на вас не давили? КАПИЦА. Да. Практически так. ТОПАЛЛЕР. То есть все было чисто и безоблачно? КАПИЦА. Ну, безоблачно ничего не бывает на свете, мы живем в реальном мире. Но, во-первых, была полная, я бы сказал, поддержка и доверие к тому, что было сказано. Тогда любое публичное выступление о науке должно было сопровождаться всевозможными цензурными ограничениями. Мне сказали: "Вы сами должны понимать, что можно и что нельзя говорить". ТОПАЛЛЕР. То есть ответственность на вас лично?.. КАПИЦА. Ответственность на меня возложили. Ну, это разумно. Я не боялся этого. И это никогда мне не мешало, кстати. >>
|
