 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. У вас не может не быть своего объяснения, почему вас все-таки по большому счету пощадила советская власть? КИМ. Объяснения есть. Ну, во-первых, я оказался не настолько уж дерзким и смелым, хотя, знаете, был у меня замысел, но я сам от него отказался. Я так взбеленился, когда наши вошли в Афганистан, что сразу сказал: «Надо нам с Высоцким грянуть какую-нибудь совместную песню». Такой красивый замысел - совместный концерт там, он – свое, я - свое. И вдруг в конце выходим с двумя гитарами: Зачем полезли мы в Афганистан? Зачем в Ташкенте полные больницы? На кой нам пакистанские границы и газават свирепых мусульман? Что-то в этом духе. Уже даже начал сочинять что-то в этом плане. Но потом отказался от этой идеи. Не могу сказать, что я испугался жертвовать собой, но уж Высоцкого втягивать в эту историю никак нельзя было. ТОПАЛЛЕР. Ну, у Высоцкого была особая совершенно стезя. Это, кстати, есть и в ваших песнях. У Галича тоже была особая стезя. Кима как-то вроде бы пугнули и отстали. КИМ. Да, там все было очень просто. Дело в том, что меня поставили перед выбором в 69-м году. Нет, даже осенью 68-го. Когда меня уже выперли из народного образования, было сказано: «Дальше выбирайте сами. Выступать с гитарой мы вам запрещаем… (Ну, то есть это было сказано мягче, но читалось однозначно.) В школе вы работать не можете. Что касается театра и кино, мы не возражаем». ТОПАЛЛЕР. Смените фамилию. КИМ. Нет, это я уже сам. Они не советовали, но это естественно вытекало, потому что Ким был уже запрещен. Я мог работать только под псевдонимом. ТОПАЛЛЕР. А кроме того, с одной стороны, вроде бы хорошее корейское лицо, не какой-то там носатый Галич, да? КИМ. Да. ТОПАЛЛЕР. С другой стороны, песни больше фельетонного, чем публицистического характера, и поэтому, может быть, они подумали: ну ладно, ну пусть поет, чего уж там? КИМ. Как вам сказать? Вы понимаете, за мной, например, водилась песня пьяного Брежнева, у меня был «Монолог пьяного Брежнева» в феврале, кажется, 68-го года. И я его спел. Но не со сцены, конечно, а за столом в Свердловске. А потом всю эту команду, которая слушала, не записывая даже на магнитофоны, после моего отъезда потянули в местную Лубянку в Свердловске, и все допытывались, что ж там Ким пел. ТОПАЛЛЕР. Но никто не запомнил по пьяни? КИМ. Никто не запомнил, но им положили текст этой песни. ТОПАЛЛЕР. Чтобы вспомнили? КИМ. Да. Была у меня такая песня. Там припев был такой: Мои брови жаждут крови, Моя сила в них одних. Как любови от свекрови, Ждите милости от них. Ну еще там были всякие песенные дела. Дело в том, что в этом смысле, пожалуй, только я ну с Галичем, я могу смело так говорить, я сейчас не сравниваю эстетические достоинства, но мы с Галичем – единственные, кто называли вещи своими именами, там: «было пятьдесят шесть, стало шестьдесят пять…» ТОПАЛЛЕР. "Стало шестьдесят пять. Во, и боле - ничего!". КИМ. Да, да, да. И так далее. Вот в этом смысле – откровенная фельетонная крамола. У него там обкомы, вертухаи, и у меня что-то в этом плане было. В смысле силы, допустим, конечно, поэзия Высоцкого была более антисоветской, в смысле мощной силы пропаганды свободы или тоски по ней, по крайней мере, в смысле эстетического такого пафоса. А вот что касается статьи уголовной, нам было легче пришить, чем Высоцкому. Да, конечно. На у чего ж тут? Прямо называется "Монолог пьяного Брежнева". ТОПАЛЛЕР. Сколько лет вы уже живете в Израиле? КИМ. Я не живу в Израиле постоянно. Я живу постоянно в Москве. В Израиле я тоже живу время от времени – вот так скажем. ТОПАЛЛЕР. То есть статус не израильский? КИМ. У меня статус – и, и. У меня два паспорта. ТОПАЛЛЕР. То есть, помимо того, что вы остаетесь российским гражданином, вы гражданин Израиля? КИМ. Да, гражданин Израиля, и там у меня есть дело. То есть я сотрудничаю в иерусалимском журнале русскоязычном. И очень рвусь, рвусь, рвусь работать с Женей Арье с театром "Гешер", но пока… Мы с ним знакомы, он уже много чего прочел, но пока до общего дела мы не доехали. ТОПАЛЛЕР. В связи с вашими, ну не знаю, наездами, не наездами, это может по-разному истолковывать. С одной стороны можно говорить, что Ким живет в Москве и наезжает в Израиль, с другой стороны, можно говорить, что Ким живет в Израиле и наезжает в Москву… КИМ. Уже возникла такая история. Когда Ким приезжает в Израиль, друзья его встречают и говорят: «Молодец, приехал к нам в трудную минуту», а когда уезжает, они говорят: «Сволочь ты, опять покидаешь нас в трудную минуту!». ТОПАЛЛЕР. Две такие трудные родины! КИМ. Да, то же самое могли бы мне сказать и в Москве, потому что тоже сплошные трудные минуты. ТОПАЛЛЕР. Я услышал вашу песню израильского цикла… КИМ. «Патриотическую»? ТОПАЛЛЕР. Патриотическую. Прекрасная песня. Споете, да? КИМ. Да, конечно, да. ТОПАЛЛЕР. Я единственное, что хочу спросить. Вот я понимаю, что здесь тоже есть игра, несмотря на то, что песня серьезная, как мне кажется, больше чем шуточная… Да серьезная, конечно… КИМ. Да, там есть, серьезные мысли есть. ТОПАЛЛЕР. А насколько вообще произошла действительно такая трансформация Кима? КИМА. А не трансформация. Это естественного состояние всякого, кто приезжает в Израиль жить. И даже не только жить, даже не обязательно жить, потому что все то, над чем мы смеялись, все то, что было испоганено фальшью нашей демагогии, идеологией советской, те же самые священные слова – «гражданский долг», «патриотизм» и так далее - все там наполнено реальным содержанием. Реальным содержанием. Так что это не трансформация, а дело-то в том, что в своей комсомольской юности мы искренно наполняли эти слова подлинным смыслом, и фальшь их разоблачалась только с годами. Особенно, конечно, после 56-го года, после знаменитого ХХ съезда. А здесь - все реальное, с этим связано много всяких переживаний. Был я верный правоверный пионер, «Широку страну родную» громко пел. В комсомоле, скажем правду, господа, Не оставил я заметного следа, В коммунисты меня звали – я не стал. Стал обычный злоязычный либерал: При словах «гражданский долг», «патриотизм» В организме начинался пароксизм. Кроме спутника и флага на Луне, За державу только стыдно было мне, И, смотря на наши звезды и кумач, Издавал я злобный смех иль горький плач. А теперь скажите, где я? что со мной? Ведь нездешний я, хотя и не чужой, Но гляжу на эту синюю звезду – И испытываю гордую слезу! И хочу растить бананы на камнях, Славить Господа под Западной стеной, Вдохновенно танцевать на площадях И с ружьем стоять на страже, как герой! В патриота превратился либерал, Прям как будто только этого и ждал! И готов, как пионер, шагать в строю, И опять я Дунаевского пою: «С гулькин нос страна моя родная, Очень мало в ней лесов, полей и рек, Но другой такой страны не знаю, Где так счастлив русский человек!» Может быть, вернее было бы – советский. Это было бы, наверное, вернее, но в размер не лезет. Ну, и так понятно. >>
|
