 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у нас в гостях человек, которого я нежно и искренне люблю. Блистательный поэт и удивительный человек. Достаточного было бы уже одного, чтобы быть большим подарком, но когда и поэт блистательный, и человек удивительный, то это уже что называется громадный подарок судьбы. Наум Коржавин. Наум Моисеевич, добрый вечер. КОРЖАВИН. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Очень рад вас снова видеть! И поздравляю вас – я знаю, что недавно вы отметили восьмидесятилетие. Как говорят в Израиле, ад меа вэ эсрим - до ста двадцати, как минимум. КОРЖАВИН. Ну это как сказать. Смотря какие будут предстоящие годы. ТОПАЛЛЕР. Предстоящие сорок лет? КОРЖАВИН. Да. ТОПАЛЛЕР. Давайте начнем с золотой юности. Эмма Мандель, еще не Наум Коржавин, уже тогда, в самом раннем детстве отличался бунтарским характером? Если я ничего не путаю, вас и из школы-то выгнали? КОРЖАВИН. Ну было такое. ТОПАЛЛЕР. А за что? КОРЖАВИН. Понимаете, это сложная история, потому что у нас директор нашей школы сам был откуда-то выгнанный, и поэтому сильно всего такого боялся, а я чем-то отличался от других, и он старался избавиться от меня. Придравшись к ерунде, даже я бы сказал с провокацией, потому что если помните… нет, вы, конечно, не помните. Был такой праздник МЮД – Международный юношеский день 1 сентября. И в этот день были демонстрации. И меня кто-то толкнул, я упал, и меня обвинили, что я затеял драку. В общем, ерунда, просто хотели вытурить и вытурили. Хотя этот же директор был со мной потом в хороших отношениях. ТОПАЛЛЕР. То есть вы были ни при чем? Вы особенно не безобразничали? КОРЖАВИН. Так почему меня выгнали? Выгнали, потому что я писал всякие стихи, читал их на вечерах. И хотя стихи были вовсе не антисоветские, но они и не были принципиально большевистскими, и это уже было ненужно. ТОПАЛЛЕР. А в 1947 году, когда вас посадили, это уже было, с их точки зрения, за дело? Не придрались ни к чему-то? КОРЖАВИН. Ни к чему не придрались, но посадили не за дело. Потому что вот это позорное было у меня трехлетие, когда я изо всех сил признавал Сталина. Понимаете, я не буду себя прихорашивать, я действительно верил в настоящий коммунизм и все такое, а тут, поскольку кончилась война, поскольку все были друзья, старшие друзья возвращались с фронта, и Сталин был их главнокомандующим, и вообще, мы выиграли такую страшную войну, это трудно представить, и я тоже как-то в применении диалектики стал признавать Сталина. И посвятил ему стихи, за что и посадили меня 20 декабря 1947 года. ТОПАЛЛЕР. Подождите, Наум Моисеевич, вы к этому времени уже учились в Литературном институте, правильно? КОРЖАВИН. Так точно. ТОПАЛЛЕР. Объясните мне, пожалуйста, если вы начали признавать Сталина, если вы прониклись к нему чувствами, за что же вас арестовали и за что вас посадили? Я не очень понял. КОРЖАВИН. А именно за это. ТОПАЛЛЕР. Как это?! КОРЖАВИН. А вот так. Потому что признавать Сталина нельзя было. Это было вне вопроса. Сталина признавать было запрещено. Надо было просто кричать "Ура!" и все. ТОПАЛЛЕР. А! То есть вы начали объяснять, почему вы изменили свое отношение к Сталину? КОРЖАВИН. Да. И почему Сталин великий. И потом всегда, когда меня спрашивали: "По какой статье вы сидели?", я отвечал: "Статья не важна. Я сидел не по статье, а по абзацу из Салтыкова-Щедрина". А абзац примерно такой: "Восхищение начальством? Но восхищение начальством есть образ мыслей в самом названии, которого допускается возможность и не восхищения оным. Воспретить! Обыватель должен трепетать!". А многие не понимают, что в это время нельзя было думать ничего. Нельзя ничего. ТОПАЛЛЕР. Получается, что если бы вы продолжали тихо ненавидеть вождя всех народов товарища Сталина, то вы бы спокойно закончили Литературный институт, и ваша судьба сложилась бы совсем по-другому? КОРЖАВИН. Могло быть. Потому что если бы я его ненавидел, я бы вел себя осторожно. Все-таки более осторожно. ТОПАЛЛЕР. После того, как закончилась сталинская эпоха, вас реабилитировали, вы вернулись в Литературный институт. Казалось бы, все будет теперь очень хорошо, наступила или наступала оттепель, и вполне можно было ожидать, что Эмма Мандель, он же Наум Коржавин, будет в ряду поэтических таких лидеров. Вознесенский, Евтушенко, Рождественский… Почему Коржавин абсолютно выпал из этого ряда признанных поэтов? КОРЖАВИН. Понимаете, это уже дела эстетические и серьезные, а не… Я не могу сказать, что меня в этот период так уж страшно зажимали. В конце концов в 1963 году вышла моя книжка. ТОПАЛЛЕР. Сборник "Годы"? КОРЖАВИН. "Годы". ТОПАЛЛЕР. Под редакцией Винокурова, по-моему? КОРЖАВИН. Да, да, да. Так что все было сложнее. ТОПАЛЛЕР. А почему вы скромничаете? Я ожидал от вас услышать… Может, это было бы действительно не очень скромно, но это абсолютная правда, ведь в конце концов вы оказались на обочине большой советской поэзии в первую очередь потому, что когда в 1966-1967 годы начался процесс Даниэля, Гинзбурга, Галанского, вы поставили свою подпись среди тех, кто их поддерживал. И вполне понятно, что вас выкинули из обоймы. Разве не это главная причина? КОРЖАВИН. Нет. Эти вещи более сложные. По-моему, и Вознесенский подписывал, и Белла Ахмадулина подписывала, и ниоткуда их не выкидывали, так что это... И меня не выкидывали, я как-то был… ТОПАЛЛЕР. Ну как?! Кроме упомянутого вами сборника "Годы", вышедшего в 1963 году под редакцией Евгения Винокурова, Коржавина можно было читать только в Самиздате в течение долгих лет. КОРЖАВИН. Да. Но дальше уже пошло другое. Я стал видимым, это тогда надо говорить о моей биографии внутренней. Все, что я говорил вот до сих пор, это было примерно до 1968 года. До 1968 года я был ну человеком, который был воспитан в параметрах коммунистической идеологии, и другой не было, вот такой культурной, осмысленной... Многие плохо представляют то время и те мысли, кстати говоря. Но в 1968 году я отказался от всякого коммунизма и постепенно и довольно быстро от всякой телеологии, то есть от того, что жизнь подчинена великой цели и так далее. Жизнь не может быть подчинена великой цели, она подчинена тому, чтобы люди были людьми, и сегодня чтобы они были людьми, потому что это нельзя отложить на завтра. И я стал серьезным человеком. Свободным серьезным человеком. ТОПАЛЛЕР. Меня, знаете, что поразило? Я не делаю вам комплимент. По-моему, мальчишке Эмме Манделю было 19 лет, когда он сказал удивительную фразу насчет поэтов и поэзии –я ее точно не помню, но постараюсь передать смысл близко к тексту, что высшая верность поэта – это верность самому себе. КОРЖАВИН. Да. ТОПАЛЛЕР. Верно? Так? Была такая фраза? КОРЖАВИН. Была. ТОПАЛЛЕР. Это можно было услышать от маститого автора, но от девятнадцатилетнего парня – удивительно. КОРЖАВИН. Дело в том, что это, кстати говоря, требование необходимое, но недостаточное. Кроме этого надо быть еще поэтом. Потому что кто-то может быть хорошим человеком, может быть верным самому себе, всегда писать, но поэтом так и не стать. Это очень серьезные вещи. Это мысли о поэзии. Она не имеет такого прямого отношения к гражданскому. ТОПАЛЛЕР. Так я думаю, что это в первую очередь имеет отношение к поэзии, а уже потом к чему-либо другому. КОРЖАВИН. Да, конечно, да. Прежде всего надо быть самим собой, иначе невозможно быть ни поэтом, ни мыслителем, ни философом – никем. Ведь это не дежурная работа, где ты пошел, поработал там, пусть даже открывал частицу элементарную, но все-таки это касается повседневности. А поэзия касается отношения ко всей нашей жизни, к отстаиванию себя и своего духовного начала от всей нашей жизни, которая всегда негармонична, и всегда надо ей сопротивляться внутренне. >>
|
