 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Не буду скрывать, чрезвычайно приятно, когда твой однокурсник, человек, с которым ты какое-то время учился вместе, становится настоящей, не поддельной (как мы часто говорим: "Звезда! Звезда!", а на самом деле звездой, извините за эти слова, и не пахнет), а настоящей звездой. Так что я вам с удовольствием представляю заслуженного артиста России Сергея Маковецкого. Сережа, привет. МАКОВЕЦКИЙ. Привет, мой дорогой. Народного артиста России. ТОПАЛЛЕР. Ах! А когда это ты?.. Уже и народного успел получить?! МАКОВЕЦКИЙ. Да. В 98-м году. ТОПАЛЛЕР. Уже давно! Извини, что я тебя так с самого начала обмакнул прямо так вот… МАКОВЕЦКИЙ. Заслуженный, народный… Ты понимаешь, к сожалению, к сожалению… Это раньше, в добрые советские времена, это давало какие-то привилегии, я не знаю, какие-то дополнительные льготы на пенсии и дополнительные 13 метров квадратных… Но сегодня, как многие говорят, ничего не дает, но бодрит. ТОПАЛЛЕР. Сережка, а зачем тебе какие-то привилегии? Ты – высокооплачиваемый актер, чрезвычайно популярный, снимаешься что называется, как из пушки, все у тебя хорошо. Зачем тебе какие-то привилегии? Это в советское время нужны были привилегии. МАКОВЕЦКИЙ. Приятно. Приятно. Если дают – надо брать. ТОПАЛЛЕР. А дают? МАКОВЕЦКИЙ. Ну, сейчас – нет. И я даже и не знаю о том, какие вообще возможны привилегии и возможны льготы, но не об этом речь. ТОПАЛЛЕР. Я тебе скажу, что я в жизни бы не мог никогда подумать, что когда-то наступит тот момент, что мы будем сидеть друг напротив друга в городе Нью-Йорке, и я буду задавать тебе идиотские и одновременно глубокомысленные вопросы о начале твоей театральной карьеры. Потому что я помню мальчика Сережу Маковецкого, который ковылял к Щукинскому училищу и чуть ли не рыдал от того, что его обобрала цыганка на Калининском проспекте. МАКОВЕЦКИЙ. Да, да. Я помню до сих пор. Я до сих пор помню, как это было. Не хочу вспоминать, потому что это всегда негативное когда вспоминаешь, оно имеет такую особенность сразу тебя окружать, как будто это случилось вчера. Но тогда для меня это был такой ужас. А главное – это была такая вера. Ну, как я мог поверить?! Она говорит: "Я это все делаю, я заворачиваю, я все заворачиваю, кладу, вот это должно через полчаса – через полчаса! – вот эта половиночка будет черная, а другая – красная, любое желание исполнится, и не оглядывайся!". И я пошел. Я пошел. Меня ждет товарищ мой возле "Ивушки". На Калининском проспекте кафе "Ивушка", где можно было "Шампань-Коблер" заказать. Это было такое немножечко… Как будто бы отправлялся в другую жизнь с бокалом "Шампань-Коблер". И я говорю: "Пошли". Он говорит: "Идем". Я говорю: "Ты знаешь… Возьми вот эту бумажку". Он говорит, еще не спросивши, что там, говорит: "Я боюсь". Я не знаю, с каким ужасом я сказал. Но я иду и не оглядываюсь, и вот так рукой… И думаю: взять-не взять? Она ведь мне сказал: "Возьмешь раньше, не дай Бог… ТОПАЛЛЕР. Все исчезнет. МАКОВЕЦКИЙ. Нет! Болезнь будет! И у меня такой ужас. Я все-таки взял эту бумажку и разворачиваю… А там… А там – все денежки, которые у меня были, все! Я разворачиваю, и думаю: сейчас я увижу эти бумажки все? сложенные в четыре раза. Но… ТОПАЛЛЕР. А там – ничего. МАКОВЕЦКИЙ. Ничего нет. Просто ни-че-го! ТОПАЛЛЕР. Так может быть, это была та самая плата, которую ты заплатил за то, чтобы твоя карьера потом… Может быть, она не так уж плохо все это сделала, эта цыганка, просто надо за что-то было заплатить? МАКОВЕЦКИЙ. Ну, вообще-то, она сказала: "Либо что-то покраснеет, либо что-то почернеет". Я стал красным тогда от ужаса – значит все-таки… ТОПАЛЛЕР. Но зато твоя театральная жизнь (тьфу-тьфу-тьфу) сложилась, слава Богу, хорошо. МАКОВЕЦКИЙ. Да, слава Богу. ТОПАЛЛЕР. Кстати, я не думаю, что все почитатели твоего таланта знают, что Щука – это было, по-моему, твое последнее пристанище. Тебя отказались брать на свой курс и Райкин в ГИТИCе, и Табаков. И Щукинское училище – это был последний выстрел, насколько я помню, да. МАКОВЕЦКИЙ. Нет. ТОПАЛЛЕР. Ты же поступал к Табакову? МАКОВЕЦКИЙ. Я поступал только к Табакову, потому что еще в Киеве, наша троица, которая не поступила в Киеве, знаешь, как "три сестры": "В Москву! В Москву! В Москву!". И мы шли конкретно к Табакову. Конкретно – поскольку знали еще в Киеве, что Табаков набирает себе курс. Ну, во-первых, первые друзья. Я приехал в Москву впервые. Правда, у меня не было никакого ужаса. У меня не было такого провинциального комплекса. Часто спрашивают: "А был ли какой-то комплекс?". Я говорю: "Какой может быть комплекс, когда приехал молодой человек с невероятным желанием поступить?!". Да я бы на Луну отправился, если бы там тоже были туры, понимаешь? И к тому же, Москва для меня – это, как "Черный квадрат" Малевича, знаешь: ГИТИС, Щука, МХАТ, Щепка. И так мы ходили друг за другом из одного в другой: "Ну как? Прочитал? Нет?". И я никуда не показывался, поскольку раз прошел на третий тур к Табакову – к нему и двигаюсь. Но оказалось, что… Потом я выяснил, что мы с одним парнем оказались одного плана, где-то похожи, хотя я вот сейчас уже отработал 25 лет – вернее, старики говорят: "отслужив на театре 25 лет", и я понял, что правильнее: "служу на театре", а не "работаю" - и я вдруг понимаю, что вот это условно мы похожи. Но тогда ему не нужно было два одинаковых. ТОПАЛЛЕР. Это тебе Олег Павлович потом объяснил, почему он тебя не взял? МАКОВЕЦКИЙ. Нет, я потом… Потом так выяснилось. Я думал: почему я?.. Сам догадался спустя какое-то время, что мы с этим парнем были в чем-то одного плана. А поскольку вроде бы способные, Олег Павлович не хотел из нас кого-то выбрасывать, поэтому… В тот год набирали четыре курса: Табаков, Андреев, Центральный детский театр и ТЮЗ. ТОПАЛЛЕР. В ГИТИСе? МАКОВЕЦКИЙ. В ГИТИСе. Это было четыре набора. ТОПАЛЛЕР. И одновременно – наш курс Аллы Александровны Казанской. МАКОВЕЦКИЙ. Да. И поэтому, когда он спросил: "Есть интерес?". Мы сказали, что есть. Но нет, Шукинское – это не было последним пристанищем, потому что было вторым. То есть я уже параллельно прошел и к Табакову, и в Щуку на конкурс. Просто к Табакову – чуть раньше. ТОПАЛЛЕР. Я буду тебе задавать вопросы на правах тридцатилетнего знакомства, а не тех особенных разговоров, которые сегодня ведутся с народным, извини, пожалуйста, я запомнил: с народным артистом России Маковецким. Чем ты объясняешь такую ситуацию. Ты ведь не был на курсе звездой? Помнишь, учились на других курсах такие люди, как, например, безвременно ушедший Стас Данько. Вот все знали, что это суперзвезда, что он закончит институт – открыта дорога во все театры, и он будет суперзвездой. Маковецкий не был звездой курса. Более того, когда ты попал в Вахтанговский театр после училища, ты какое-то время тоже отстоял с алебардой. Что произошло? Как ты оцениваешь? Какой произошел?.. МАКОВЕЦКИЙ. Ошибаешься. Я стал звездой курса не сразу, а стал звездой курса, когда пошли дипломные спектакли, если ты помнишь. ТОПАЛЛЕР. Меня уже не было в Щуке, поэтому я не помню, я уже был в ГИТИсе. МАКОВЕЦКИЙ. А! Вот! А я объясню. Я не был лидером на курсе, скажем так. Звезда – я, кстати, очень осторожно обращаюсь с этим словом, потому что сегодня столько звезд, как ты сказал, что уже неба не хватает. Понимаешь, кругом одни… нет неба, одни только звезды. Я не был лидером на первом курсе, потому что "я в предлагаемых обстоятельствах" – я не совсем понимал этот раздел. Потому что мне кажется, что "я в предлагаемых обстоятельствах", сегодня я понимаю, – это самый сложный раздел. Сегодня когда ты играешь роль – ты в предлагаемых обстоятельствах. Но когда ты в них попадаешь, если ты чуткий актер, у тебя моментально происходят изменения взгляда, движений, рук. Потому что обстоятельства бывают разные. Но поскольку мы репетируем, ты же знаешь, как это было, этюды – это не была импровизация, а нужно было уже один этюд репетировать очень долго. И получался отрывок, только автор – не Чехов и Достоевский, а ты, непосредственно ты. Поэтому мне как-то… Я все время так отставал в этих "я в предлагаемых обстоятельствах". А как только началось дело, пошли дипломные спектакли, вот тут мы с Володькой Симоновым стали лидерами курса, нас тут же обозвали гениями – ну, младшие классы - поскольку пошли, были замечательные роли. Я до сих пор помню роль Князева из произведения Шукшина "Штрихи к портрету" – когда человек пишет о государстве. Или Ковалева из "Носа". ТОПАЛЛЕР. А почему тогда так? Если вот уже объявили гениями на дипломных спектаклях, почему в театре (поправь, если я ошибаюсь) ты довольно долго все-таки просидел на вторых ролях? МАКОВЕЦКИЙ. Никогда я не сидел на вторых ролях. ТОПАЛЛЕР. Нет? Сразу пошел? МАКОВЕЦКИЙ. Я когда пришел в театр, у меня был фантастический дебют – старинный русский водевиль. Это была заявка на все классические пьесы, начиная от Бальзаминова, Хлестаков – ну, все. Все герои, вот они были сразу выложены в этом очень сложном жанре – старинном русском водевиле. Другой вопрос, что всегда происходит то, что происходит в театре с молодыми актерами – их начинают втаскивать, вбрасывать в уже идущий спектакль, вводы это называется. ТОПАЛЛЕР. То есть пошли вводы. МАКОВЕЦКИЙ. Вводы. Это естественно. Это сразу когда приходит молодой актер, его начинают вводить в этот спектакль, в этот спектакль… Не всегда актер умеет справиться с этим. Но, слава Богу, я справился. Каждый раз при том, что мне не хотелось, может быть вводиться… Но тогда даже не было такого слова "не хотелось". Там был такой азарт делать, что маленькая роль, большая роль… ТОПАЛЛЕР. Было неважно? МАКОВЕЦКИЙ. Было неважно. Но у меня не было простойных каких-то моментов. При том что меня бросали из огня да в полымя. Мне из главной роли предлагали, как они говорили "в воспитательных целях" простоять с алебардой и думали, как я на это отреагирую. Вот как? Сейчас Маковецкий устроит скандал, он вчера играл главную роль… ТОПАЛЛЕР. Ну, понятно, на вшивость проверяли. МАКОВЕЦКИЙ. А я… ты знаешь, то, что я чувствовал, это знаем я и подушка. Потому что мне было дико обидно после главной роли получать роль с алебардой. Но тем не менее, я так: вы хотите? – пожалуйста. Но при этом даже там не было позерства. Это внутренне я умел трансформировать. Это было достаточно искренне, я умел оправдывать... При том, что я не говорю, что я такой идеальный, у меня был период, когда просто я… >>
|
