 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Здравствуйте, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Вы знаете, представляя кого-либо из гостей, можно долго перечислять, какие награды и титулы он завоевал, член каких он академий и так далее и так далее. А иногда приходит гость, и достаточно просто произнести имя и фамилию – Эрнст Неизвестный. Добрый вечер, Эрнст Иосифович. НЕИЗВЕСТНЫЙ. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Философ Мераб Мамардашвили назвал вас бесспорным философом, вы знаете об этом? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Конечно. ТОПАЛЛЕР. Ваше отношение к философии (специально со скульптуры не начинаю), наверное, определяется еще и тем, что вы в свое время учились на философском факультете МГУ, верно? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Верно. ТОПАЛЛЕР. Так что, был момент, когда вы решали, чем заниматься – живописью и скульптурой или философией? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Нет, никогда. Я никогда не собирался быть философом. И я не считаю себя философом, хотя очень польщен мнением Мераба, также – мнением Бахтина и многих других настоящих философов. ТОПАЛЛЕР. А что же тогда вас заставило пойти на философский факультет МГУ. НЕИЗВЕСТНЫЙ. Любознательность. Я от природы – любознательный человек. И, будучи молодым человеком, я был огорчен, что после огромных усилий обучения в Академии художеств, ну а потом – и на философском факультете – мы все равно будем невежами. Потому что обучение было построено следующим образом: о Ленине мы узнавали от Сталина, о Марксе мы узнавали от Ленина и Сталина, о Дюринге и Энгельсе – из "Антидюринга" Энгельса. И мне хотелось познакомиться с чем-либо из первоисточников. ТОПАЛЛЕР. То есть разобраться самому? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Разобраться самому. ТОПАЛЛЕР. Эрнст Иосифович, а это верно?.. Я вам сегодня буду много вопросов задавать с одной и той же преамбулой – верно это или нет, легенда это или нет. Так вот первый вопрос из этой серии. Верно ли то, что настоящая фамилия не Неизвестный, а Неизвестнов? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Абсолютно точно. Сейчас в Верхнеуральске и в Челябинске, то есть на Урале, начали заниматься историей моей фамилии – из уральского патриотизма. Даже сейчас выпустили календарь, посвященный моей фамилии, и хотят создать музей, посвященный мне и моей фамилии. И открылось огромное количество вещей, которые мне были неизвестны, потому что это скрывалось. Мой папа был в белой армии. И как он сам говорил, даже был адъютантом Антонова. Поэтому он изменил фамилию Неизвестнов – фамилия моих предков – на Неизвестный. Потому что бюрократы, разыскивая белого Неизвестнова никогда бы не нашли Неизвестнова, если он Неизвестный. ТОПАЛЛЕР. А! Так это в целях конспирации было сделано? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Да. ТОПАЛЛЕР. Но его это не спасло? Он же был репрессирован? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Нет. К счастью, нет. Он не был репрессирован, но он всю жизнь врал и скрывался. ТОПАЛЛЕР. Но надо сказать, что это такая гремучая смесь: отец – белый офицер, дворянин, а мама – Бэлла Абрамовна? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Да. Но дело в том, что сейчас выяснилось, что, во-первых, он не дворянин и не белый офицер с точки зрения, ну, допустим, булгаковской "Белой гвардии". Нет, он не был дворянином. Он был купцом, очень богатым человеком, как и мои предки. Он был не в белой гвардии, а в белом движении, как и два его брата. Но путаница в рассказах моего отца была связана с тем, что я не знал истории. Оказывается, Колчак и Врангель приравняли свое воинство к белой гвардии, поэтому я думал, что мой отец происходил из каких-то… я никогда об этом не говорил, но так думал. Нет, он из уральских купцов. ТОПАЛЛЕР. В вашей биографии много вещей, которые выглядят даже не литературой, а литературщиной. Потому что если бы не было фактов, то, казалось бы, что это придумано, такого не бывает. Ну, начать с того, что семнадцатилетнего парня бросили на лестницу к моргу и этим его спасли после страшного ранения, потому что раскололся гипс. Можно говорить о похоронке, которую получила ваша мама. И, несмотря на это – дай ей Бог здоровья – ей сегодня 102 года, она не просто выжила, а уже перемахнула столетний рубеж и благополучно продолжает работать. Чем вы это объясняете? Это какая-то потрясающая стержневая фамилия? Семья, которая через все это прошла, перешагнула? Какой-то мистический успех, мистическое спасение, мистическая удача? Есть какие-то объяснения, как вы это видите? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Вы знаете, я не могу на себя брать оценку того, что является судьбой или велением высших сил. Я могу только констатировать факт. Факт для меня выглядит следующим образом. Все мои жизненные истории построены по законам плохой литературы. Тот, кто пишет мою судьбу, создает по законам жанра невероятно безвкусные сценарии. То есть мой руководитель – демон или ангел – обладает плохим литературным вкусом. ТОПАЛЛЕР. Графоман. НЕИЗВЕСТНЫЙ. Графоман. То есть мои сюжеты жизненные развиваются по законам завязки бульварной, действия и развязки. Причем это буквально все. То, о чем я рассказываю, это только то, что может быть документально засвидетельствовано. Разве посмертное мое награждение в тот момент, когда меня долбили за отсутствие патриотизма и вообще, как врага… ТОПАЛЛЕР. Это был серьезный враг, который в 17 лет ушел добровольцем на фронт. Вы знаете, я помню замечательные стихи Вознесенского, написанные, по-моему, в 1962 году. Я вам каюсь, но, наверное, это нормально, поскольку я еще был совсем маленький в шестидесятых годах, для меня фамилия Неизвестного появилась из стихов Вознесенского: "Лейтенант Неизвестный Эрнст идет наступать один…" – потрясающие стихи, посвященные семнадцатилетнему парню, который ушел добровольцем на фронт и который практически погиб на фронте. И стихи о том, что погиб. НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ну, история эта, несмотря на внешний мистицизм, очень проста. Я благодарен Андрюше, это мой друг, за эти стихи. Но эти стихи меня обрекли на, я бы сказал, незаслуженную славу. Потому что я воевал, как все нормальные люди воевали, которые были в армии и, особенно – в тех частях, в которых я был. Стихи сделали меня чуть ли не национальным героем. Эта несправедливость по отношению ко многим другим меня в действительности смущала и даже коробила. Поэтому только сейчас, после того, как я (вот есть такая организация "Щит" в России) обнаружил в архивах мой наградной лист, смирился с этим стихотворением, потому что в действительности жизнь сложилось так, что "лейтенант Неизвестный Эрнст идет наступать один" подтвердилась документально. И не только это, но и многое другого. ТОПАЛЛЕР. Стихи блестящие. Такими стихами, наверное, можно гордиться. НЕИЗВЕСТНЫЙ. Ну, сейчас, да. А в свое время я смущался перед лицом многих. ТОПАЛЛЕР. Эрнст Иосифович, а сколько вам было лет, когда Никита Сергеевич Хрущев назвал вас разными нехорошими словами? НЕИЗВЕСТНЫЙ. По-моему, 37. ТОПАЛЛЕР. То есть вы уже были зрелым человеком, зрелым художником. А сейчас, наверняка, помните, я не знаю только, захотите сказать или нет, было ли ощущение крушения, когда вы это услышали от руководителя советского государства? Причем от того самого руководителя, который одновременно хвалил Евтушенко, хвалил Солженицына, а Неизвестного размазал по стене, вернее попытался размазать по стене. Было ощущение того, что жизнь рушится? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Тогда я о жизни не думал. Дело в том, что, во-первых, моя судьба сложилась так, что я 25 лет был выкинут из обращения как художник, поэтому никаких сопоставлений и сравнений ни с Солженицыным, ни с Евтушенко, ни с кем-либо из моих друзей у меня не было и быть не могло, потому что это были просто разные социальные уровни. Я был погрузчиком соли на Трифоновском вокзале, каменщиком и литейщиком, а они все-таки были социально признанными людьми. ТОПАЛЛЕР. Можно я вам задам нетактичный вопрос? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Пожалуйста. ТОПАЛЛЕР. За эти 25 лет вы ни разу не пожалели о том, что не пойдя на компромисс и заявляя, что я вот так вижу, я все равно так буду работать или не буду работать никак, не сыграли немножко с этой властью, ну, если не в поддавки, то в какие-то игры? В конце концов ну чуть-чуть отступить – зато иметь возможность творить и выставляться? Не было чувства, что, может быть, вот эта вот жесткая позиция, она и не очень оправдана? НЕИЗВЕСТНЫЙ. А дело в том, что у меня теоретически никогда не было жесткой позиции. Больше того, очень часто, начитавшись Макиавелли, и особенно историю и письма моих любимцев – Леонардо, Микеланджело, Бернини и так далее – я был подготовлен не то что идти на компромисс, но к тому, что с властью надо играть, иначе художник, особенно скульптор, который всегда подключен к имперскому процессу или к делу власть имущих, то есть к денежной власти, политической, религиозной, какой угодно – должен. Но тут вступало нечто помимо моей воли. Я ночь мог вынашивать на сегодняшний день с точки зрения порядочных людей позорные замыслы. Но когда надо было приступать к их исполнению, меня начинало тошнить. Я себя не мог переступить. Это носило физиологический характер. ТОПАЛЛЕР. То есть вы хотите сказать, что вы при всем желании не смогли сделать панно: "Мир, труд, май!", "Колхозница", спортсменов для Дворца культуры и нормально продолжать творить? Вы не смогли? НЕИЗВЕСТНЫЙ. Не смог. >>
|
