 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня прежде чем представить нашего гостя я сделаю небольшое вступление. Передо мной сидит человек, которого вы пока еще не видите, который вызывает самые противоречивые чувства. Люди, которых он любит, знают, что нет более преданного друга (знаете, как Светлов говорил: "дружба – понятие круглосуточное"), более преданного, более терпеливого, терпимого и доброжелательного. Люди, которых он не любит, его чрезвычайно боятся, потому что он очень невоздержан на язык, который у него чрезвычайно жесткий. У него обостренное чувство справедливости. Он не прощает этим людям и малой толики того, что прощает людям, которых любит. И я вам хочу сказать, что по роду своей театральной и эстрадной деятельности, я очень со многими людьми, в том числе и с очень известными актерами – ну, такая среда, - перешел на ты. С человеком, который сидит напротив меня, мне это долго не удавалось. Прошло достаточно много лет прежде чем я с трудом выдавил вместо Лев Павлович – Лева. Это совершенно особый человек. У нас в гостях Лев Шимелов. Лева, добрый вечер. ШИМЕЛОВ. Первый раз я о себе слышу такое вступление. ТОПАЛЛЕР. Ты имеешь в виду, такое хорошее или такое плохое? ШИМЕЛОВ. Такое… такое среднее. Витя, ты знаешь, я вычитал одну вещь (я не помню, где), которая для меня является девизом при любой беседе – необязательно по телевидению, и в застольях, и где угодно. Я в начале любой беседы всегда повторяю про себя эту фразу, но из уважения к твоим телезрителям я впервые скажу ее вслух. Фраза звучит так: лучше молчать и выглядеть идиотом, чем заговорить и рассеять все сомнения. Я понимаю, что с тобой не помолчишь, но про себя я повторяю эту фразу. ТОПАЛЛЕР. Нет, сегодня тебе это не удастся. ШИМЕЛОВ. Я знаю. ТОПАЛЛЕР. Левочка, ну, во-первых, я тебя очень рад видеть. ШИМЕЛОВ. Взаимно. ТОПАЛЛЕР. И замечательно, что ты все-таки выбрал время, оказался здесь, я тебе за это очень благодарен. А давай начнем разговор вот с чего. У тебя много твоих непосредственных занятий: ты и актер, ты и режиссер, ты много чем в этой жизни занимался и занимаешься, но все-таки главная и основная твоя ипостась – это конферанс, жанр удивительный, забытый, оболганный… С одной стороны, великие фигуры Гаркави, Алексеева, Смирнова-Сокольского, с другой стороны, осмеянный блестящим талантом Булгакова Жорж Бенгальский или конферансье, которого делал Гердт у Образцова в "Обыкновенном концерте". То есть и это присутствует, и то. Скажи мне, сегодня конферанс в России умер? ШИМЕЛОВ. Да. Безвозвратно. И тому есть социологические и экономические причины. И все это справедливо с точки зрения того, как развивается Россия в своем историческом периоде сегодня. Конферанс – это то, что сейчас не нужно им. Когда я говорю "им", я имею в виду тех, кто заведует шоу-бизнесом. Потому что у них времени нет на человеческое общение. Времени нет на человеческое общение, а конферанс основывается на модели чисто человеческого общения. Поэтому когда бывают абсурдные вещи на сцене, нелепости, то это только с конферансье может быть. ТОПАЛЛЕР. Раньше зритель приходил на конферансье. ШИМЕЛОВ. Да. Да. ТОПАЛЛЕР. Не на концерт сборный, а на конферансье. Потому что живой незапланированный момент, разговор с залом, супермастерство не халтурщиков, которых в этом жанре было полно, а настоящих мастеров, которые мгновенно чувствовали отношение зала, мгновенно реагировали на реплику из зала. И зритель приходил, чтобы это увидеть. ШИМЕЛОВ. Ты помнишь, в "Вечерней Москве" объявление: "Киноконцертный зал "Октябрь". Эстрадный концерт. Конферансье такой-то", и ни одной фамилии. Ты прав. Так и было. Все умерло. ТОПАЛЛЕР. Я не знаю, помнишь ли ты факт твоей биографии… В свое время очень много об этом говорили. 75-й год. Дворец спорта, по-моему, "Волгарь". На сцену бежит шестилетняя девочка с букетом. Бежит назад. Падает в проходе. И первый человек – не из зрительного зала, не из-за кулис, не родители, - который бросается к этой девочке, это Шимелов. Поднимает ее на руки и уносит за кулисы. ШИМЕЛОВ. Все правильно. Но тут надо добавить одну традиционную фразу банальную: на моем месте так поступил бы любой советский конферансье. ТОПАЛЛЕР. Я думаю, что нет, Лева. Это реактивность твоей реакции, извини за тавтологию. ШИМЕЛОВ. А! В смысле быстроты реакции? То есть не сам факт, а быстрота исполнения. ТОПАЛЛЕР. Ну, что, будем говорить о твоих творческих успехах? Или будем говорить о твоем невозможно тяжелом характере. Шифрин про тебя говорит, что у тебя не только обостренное чувство справедливости и ты постоянно бросаешься защищать ее, но нет более нетерпимого, экзальтированного (цитирую Фиму) и капризного человека, чем Лев Павлович Шимелов. ШИМЕЛОВ. Творчески капризного. Не в жизни, а в творчестве. Да. Да я страдаю сам больше всего от этого! Да, это так, потому что моя нетерпимость… иногда я сжимаю зубы, но это не значит, что я – идеальный, что все, что я делаю – хорошо, и все, о чем я говорю и с чем пытаюсь бороться – плохо. Нет, и у меня не все в порядке и здесь, и здесь, хотя я стараюсь. Стараюсь. Ну, не бывает все хорошо. Если есть творчество, есть и его издержки – никуда не денешься. ТОПАЛЛЕР. А с годами вот этот твой ставший притчей во языцех взрывной характер, он несколько поутих, или ты остался таким же? ШИМЕЛОВ. А фигушки! Еще хуже стал. ТОПАЛЛЕР. Ужас какой! ШИМЕЛОВ (смеется). ТОПАЛЛЕР. Твоя карьера началась с того, что тебя увезли из Баку, увез московский мюзик-холл, правильно? И вот этот один из первых спектаклей – 73-й год, легендарный спектакль мюзик-холла. Тогда руководителем его был ни много ни мало Павел Хомский… ШИМЕЛОВ. Александр Конюхов. ТОПАЛЛЕР. Подожди… "Красная стрела" прибывает в Москву"? ШИМЕЛОВ. А! Извини. Видишь, ты уже лучше меня помнишь мое прошлое. ТОПАЛЛЕР. Конечно. Хомский ставил спектакль легендарный, и ты вел его вместе с Любовью Полищук. ШИМЕЛОВ. Да, совершенно верно. ТОПАЛЛЕР. Что было дальше? Вот этот спектакль прогремел, как дальше разворачивались события в твоей жизни? Ты долго продолжал работать в мюзик-холле? ШИМЕЛОВ. Несколько лет. Потом были программы "Москва-Венера, далее везде", потом была программа "Сто и день в Париже", "Я – песня". Ну, работал до тех пор, пока я не почувствовал, что надо уходить. ТОПАЛЛЕР. Как получилось, что тебя с Физмата утащили в Москву, в мюзик-холл? ШИМЕЛОВ. Не с Физмата. Я уже был артистом бакинской эстрады. ТОПАЛЛЕР. Но ты уже к этому времени закончил Физмат? ШИМЕЛОВ. Ну, конечно, закончил. Да, я закончил Физмат и уже работал артистом бакинской эстрады. Ты сказал слово "карьера", не очень любимое мной слово, но я тебе скажу, что единственное, чем я горжусь в своей карьере – что я палец о палец не ударил, чтобы куда-то перейти. Я только работал, и все. Меня приглашали. Вот это вот моя гордость – что я сам никуда не лез. И не советую людям этого делать, потому что это не карьера. ТОПАЛЛЕР. Это был определенный слом, ну скажем, не в карьере, а в твоей работе, когда легендарная пара Лившиц-Левенбук распалась потому, что Лившиц уехал сюда, в Америку, в "Радионяне" освободилось место одной из нянь, и Левенбук пригласил тебя? ШИМЕЛОВ. Да, это было так. Я, с одной стороны, безумно радовался за Лившица, с другой стороны, немножко порадовался за себя, потому что интересная работа была. Пригласил он меня, восемь лет проработали. Потом я опять же ушел. Я умею вовремя уходить. ТОПАЛЛЕР. А почему ты ушел? ШИМЕЛОВ. А я внутри себя почувствовал, что уже ничего больше я не сделаю здесь. Так же, как в мюзик-холле, так же и здесь. Вот бывает такое ощущение: ну, не сделаю. Все – ступеньки следующей нет внутрь процесса. ТОПАЛЛЕР. "Радионяня" пользовалась такой популярностью, что это можно было тащить что называется до конца своих дней, стричь купоны. И не только на радио – вы же работали и с концертами, вы же спектакль сделали… ШИМЕЛОВ. Вот! Вот сейчас ты занимаешься, знаешь чем? Иглоукалываением. Ты сейчас воткнул иглу в то самое больное тогда место. Если бы не занятие концертной деятельностью, я бы еще продолжал на радио работать. Но! Но у нас была программа "Радионяни для взрослых". Представляешь, что это такое? И так случилось, что Хайт перестал заниматься этой программой, а он был автор, и ничего нового у нас не появлялось несколько лет. Это не мое. И я сказал Алику Левенбуку: "Аленька, я тебя прошу… Все хорошо, спасибо тебе за все… Не могу! Отпусти!". Он говорит: "Конечно, Лева". ТОПАЛЛЕР. Ну, надо сказать, что, судя по тому, что Левенбук пригласил тебя поставить спектакль у себя в театре "Шалом", он тебя за твое недостойное поведение, за твое дезертирство простил. ШИМЕЛОВ. Да, он очаровательный, он все понимает. Вот и сейчас второй игловой удар у тебя получился. ТОПАЛЛЕР. Ты – эстрадный режиссер. Какое отношение ты имеешь к театру? Левенбук по старой дружбе решил, что с Шимеловым будет проще, чем с любым нормальным режиссером? ШИМЕЛОВ. Господа телезрители, первый человек, который честно задал вопрос. Обычно боятся вот так спросить, а этот прямо хряп: "Какого черта ты полез не в свое дело?!". ТОПАЛЛЕР. Я просто тебя столько лет знаю… ШИМЕЛОВ. Отвечу, да, отвечу. Витя, абсолютно с тобой солидарен. Но дело в том, что это Хайт. Он написал такую комедию… Думаешь, Левенбук не пробовал других режиссеров драматических? Двух-трех он пробовал, он мне рассказывал. Великолепные режиссеры. Но специфика. Там же все построено на репризе. Человек, не знающий тонких законов репризы, не может поставить этот спектакль. ТОПАЛЛЕР. Я представляю, как возненавидели Левенбука его артисты за то, что он привел Шимелова, потому что о твоей требовательности и щепетильности до сих пор ходят легенды. Мне Фима Шифрин рассказывал, что когда он позвонил тебе, чтобы чуть-чуть отпроситься от репетиции и сказал: "Лев Павлович, извините, пожалуйста, у меня вот такие дела, я должен немножко опоздать…" Ты помнишь, что ты ему ответил? ШИМЕЛОВ. Нет. ТОПАЛЛЕР. Ты ему сказал: "Зачем ты мне даешь столько ненужной информации? Пошел вон, маленькая скотина!". И бросил трубку. ШИМЕЛОВ. Фима очень хорошо понимал. С ним можно было на этом уровне разговаривать, он все понимал. ТОПАЛЛЕР. Так что, артисты взвыли у тебя в "Шаломе"? ШИМЕЛОВ. Нет, понимаешь, вот опять ты меня раскрываешь своеобразно. Первый раз, когда я что называется наступил "на горло собственной песне", глубоко скрыл в себе все то, о чем ты говорил сейчас, характеризуя меня, и таким нежным, таким ласковым, ни одного резкого слова, ни одного резкого замечания… Единственное, что я сделал страшную вещь психологическую – я призвал их ругаться матом на репетициях. (Ради Бога, извините меня, дорогие) Но это их раскрепостило очень и нас как-то соединило какой-то ниточной – вот такой прием. И мы ругались матом. Они сначала стеснялись, а я поливал все время, люди прибегали послушать этот мат. Билетерши ходили: "Идем, послушаем, Шимелов начинает, идем, идем". И они раскрепостились, и мы стали творческой семьей, и они стали меня слушать. А когда я им на примерах показал, как делается реприза, они уже меня слушали. Я им сказал: "Ребята, у вас школа драматургическая, драматическая, у меня такой школы нет, я вас не буду учить играть, вы меня можете научить. Но я хочу вас научить произносить". Объяснил им, что реприза не играется. Играть можно все, а репризу нельзя играть. Вот этому я их учил. ТОПАЛЛЕР. Пьесу нашел ты или Левенбук? ШИМЕЛОВ. Нет, конечно, Левенбук. Всем занимался Левенбук. Он и продолжает постоянно искать пьесы для "Шалома". >>
|
