 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у нас в гостях известный режиссер-документалист, сценарист, кинодраматург Владимир Синельников. Володя, добрый вечер. СИНЕЛЬНИКОВ. Добрый вечер. ТОПАЛЛЕР. Во-первых, я очень рад, что мы снова встретились. Во-вторых, очень боюсь, что времени у нас, как всегда, не хватит. "Колокол Чернобыля" - надо поговорить. Фильм о Сахарове - надо поговорить. Фильм о Юрии Петровиче Любимове - надо поговорить… Скажи, твое поступательное движение как творческого человека от личностных лент к ленте общественно-публицистического звучания, которую ты снял сейчас - специально не упоминаю - это осознанный процесс? СИНЕЛЬНИКОВ. Я ничего другого, честно сказать, не умею. И мы действительно двадцать с лишним лет назад сделали картину о Чернобыле. И вот сейчас мы снова делаем картину, которая называется "Чернобыль двадцать лет спустя". И нас впустили в зону только благодаря Ющенко. Сейчас зрелище это не для слабонервных. Это абсолютный метафорический апокалипсис. И я думаю, что этот фильм даст возможность задуматься в контексте Чернобыля уже о завтрашнем дне, а не вчерашнем. ТОПАЛЛЕР. "Колокол Чернобыля", по-моему, был одним из последних советских фильмов, которые уложили на полку? СИНЕЛЬНИКОВ. Это был последний. И у меня есть картина, которой я очень горжусь. Это даже не картина, а трилогия. Она посвящена взаимоотношениям власти и личности, власти и правам человека. И эту картину не выпустили при Путине. И она до сих пор не вышла нигде в России, но была везде за границей, и была на канале RTVi. ТОПАЛЛЕР. Как не выпустили при Путине?! Насколько я знаю, ты такой благополучный и в определенной степени (только не злись, ради Бога!) обласканный новой властью продюсер и автор. Или нет? Твои фильмы Лавров смотрит. Просмотры специально устраивают для нынешних руководителей страны. Как же твои фильмы не выпускают на экран? СИНЕЛЬНИКОВ. Я не знаю, кем и чем я обласкан. Я достаточно… или абсолютно независимый человек. Но картину, которая называется "Воспоминание о настоящем", вот эту трилогию, не взял ни один канал: ни федеральный, ни местный, ни районный - никакой. И я очень хотел бы, чтобы она вышла сейчас, потому что она не устарела. Она не устарела. ТОПАЛЛЕР. Какова судьба телеканала, который ты создал? Он, по-моему, назывался "31"? СИНЕЛЬНИКОВ. Он назывался "31" так же, как "Channel 4" в Англии, просто потому что это 31-я частота была. После меня он попал в другие руки. И люди, которые им владели… я не знаю, зачем "ЛУКОЙЛу" нужен был не канал влияния, а желтый канал. Ну, кого-то там убедили, что пусть будет желтый канал. А сейчас это канал, который называется "Домашний". После меня он назывался "М1" - то есть первый. Легко тридцать первый назвать первым, но надо сделать его первым. А сейчас он называется "Домашний". А мы делали концепцию семейного канала. И поэтому это близко. И он программно не политичен. Его делают талантливые люди. Но он обращен к грядкам, к соленьям, к кремам для дам. ТОПАЛЛЕР. Недавно кто-то из гостей, то ли Жванецкий Михаил Михайлович - то ли еще кто-то - замечательно сказал: "Я телевизор в последнее время редко смотрю, потому что как ни включишь, там что-то жарят, парят, шинкуют…". Твой канал, видимо, постигла та же участь? СИНЕЛЬНИКОВ. Нет, он неплохой канал. Неплохой. Это хорошая идея - сделать канал, обращенный к семье. Но мне это не интересно. ТОПАЛЛЕР. Ты сделал больше ста картин. Скажи, пожалуйста, у тебя есть ощущение, что большая часть того, что ты делал, несмотря на многочисленные призы, которые ты получал и в Америке, и в Германии, и в Швейцарии, - это был момент того, что ты набивал руку перед тем, что ты начал делать в последние годы? СИНЕЛЬНИКОВ. Нет, конечно. Я, во-первых, совершенно случайно взялся за сериал "Третья мировая началась". Я не собирался его делать ни как автор, ни как владелец студии. Просто один очень талантливый русскоязычный израильский писатель Давид Маркиш принес мне заявку, в которой предлагал сделать сериал о терроризме, и первую серию он предлагал начать с Каина и Авеля, что меня подкупило. И был продюсер, который собирался найти деньги на этот сериал. В результате Давид остался в авторской команде, продюсер денег не нашел, к сожалению, а я, так получилось, что нашел. И, как в омут, оказался втянут в эту историю. Уже около двух лет... и я не знаю, сумею ли я что-нибудь сделать еще. ТОПАЛЛЕР. Надо сказать, что недолго мы с тобой продержались, оттягивая момент разговора об этом фильме. Не очень у нас с тобой получилось это оттащить. Я делаю последнюю попытку. Расскажи, пожалуйста, о двух фильмах, которые для меня являются очень важными в твоей творческой биографии. Я их уже упомянул. Это фильм о Сахарове, и фильм о Юрии Петровиче Любимове. СИНЕЛЬНИКОВ. Фильм о Сахарове… ТОПАЛЛЕР. "Человек на все времена", по-моему, назывался? СИНЕЛЬНИКОВ. "Человек на все времена". …сложился драматично. Он разрешил мне снимать себя, и у меня в архиве есть эта от руки написанная записка, что он разрешает по моему сценарию делать фильм о себе. И на моих глазах он приехал сюда, в Америку. Это была его первая поездка за границу вообще. И он поехал сюда, потому что академик Велихов ввел его в бывший тогда, при Горбачеве, на виду Международный общественный фонд за выживание и развитие человечества. Его никуда не выпускали. А там была и внучка Эйзенхауэра, и многие другие. И они сказали, что до тех пор, пока не будет выпущен Сахаров как член их сообщества, они будут заседать в Москве. И продолжали заседать. И надо отдать должное Питириму, который у себя в Чистом переулке, в своей духовной резиденции принимал академиков, пока наконец сопротивление, к счастью, уже забытого сегодняшними зрителями Лигачева не было сломлено на Политбюро. И Андрея Дмитриевича выпустили, и Велихов разрешил мне тоже оказаться здесь. И мы закончили снимать, это был последний съемочный день, и он умер. И сценарий уже дописывала жизнь. И мы сняли похороны и семьсот тысяч человек, которые шли пешком, пока гроб кочевал по Москве, как "Летучий голландец", потому что он стоял в ФИАНе, где работал Андрей Дмитриевич, он стоял в огромном зале Дворца молодежи на Комсомольском проспекте, а потом его подвезли в Президиум Академии наук для Политбюро, чтобы им там было как-то в камерной обстановке удобней попрощаться с академиком. И это стало венцом картины. Она прошла везде. Но самое печальное случилось через десять лет. после его смерти. Я послал группу к тому дому, где он жил вместе с Еленой Георгиевной. И там было не семьсот тысяч человек. Там было двенадцать человек! И я понял, как забывается все. И вот тогда мы решили сделать картину "Воспоминание о настоящем" и вернуть в память сегодняшних зрителей не только Сахарова, но и Щаранского, Буковского… - всех тех, кто позволил тебе уехать, мне ездить и т.д. и т.п. И я нашел тогда (я думал, он умер) Есенина-Вольпина в богадельне здесь, под Бостоном. И он в этой захламленной крохотной комнатке жил, как эпикуреец: бутылка вина, стакан и бутылка кефира стояли рядом. И я сказал ему: "Александр Сергеевич, я думал, что вы умерли". Он ответил: "Как я могу умереть? Ну Бог с ней, с математикой, но арифметику Эвклида-то кое-как надо доделать!". И это замечательная картина. И в ней есть много, что вспомнить. И хорошо бы, чтобы ее сейчас показали. Там есть Путин, который на инаугурации, на своей первой инаугурации идет через анфиладу залов в Кремле. И тысячи нарядных людей, приглашенных на инаугурацию, рукоплещут ему. И он еще был тогда неопытен. И за ним в пяти или в четырех шагах идет охранник, нависая над ним. И потом это все проявилось уже в значительно менее метафорической форме. Поэтому картина пока не вышла в России. >>
|
