 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Много лет назад судьба мне сделала подарок - она мне подарила друга. Это бывает очень редко. Да вы и сами знаете, что настоящий друг - это действительно большая редкость. По моему глубочайшему убеждению, друзей много быть не может. Приятели, знакомые, собутыльники - это в большом объеме может присутствовать, а вот настоящий друг - хорошо, если тебе повезло один, два, максимум три раза в жизни. Так вот судьба мне подарила близкого друга. И это был не просто подарок, потому что когда твой друг не только старше тебя, но и умнее, мудрее и талантливее, то ты себя ощущаешь не только осчастливленным этой дружбой, но еще и пользуешься этой дружбой потребительски, потому что когда твой друг по всем буквально показателям стоит выше тебя, то, естественно, ты не можешь этим не воспользоваться, так что тебе повезло, что называется, в квадрате. Я вам с громадным удовольствием представляю писателя Георгия Вайнера. Жора, добрый вечер. ВАЙНЕР. Здравствуй, дорогой Витя. Я сейчас испытываю чувство невероятного блаженства как человек, реализовавший свою мечту. В ваших рекламных анонсах постоянно сообщается, что тот, кто приехал в Нью-Йорк и попал на передачу Виктора Топаллера, становится наконец знаменитым. Вот я сейчас стал знаменитым - я выступаю на передаче Виктора Топаллера, что доставляет мне удовольствие практически чувственное. ТОПАЛЛЕР. Ну ты особенно-то не криви душой - ты не первый раз в этой программе, так что ты уже давно стал знаменитым. ВАЙНЕР. А такого повода не было, чтобы быть и знаменитым, и ощущать, что ты это заработал, а сегодня я заработал, у нас есть для этого повод. ТОПАЛЛЕР. Ты знаешь, я тебе хочу сказать, что я нахожусь в несколько затруднительном положении, беседуя с тобой, потому что наши практически еженедельные встречи в приватной обстановке определенную сложность вносят в беседу. Я боюсь что-нибудь такое упомянуть из твоих выступлений за бутылкой или без нее в этих во всех беседах, за что ты меня потом будешь ругать и говорить, что это не предназначено для широкой аудитории. ВАЙНЕР. Никогда! Из песни слова не выкидывают, а все наши с тобой встречи - это непрерывная песня. Как в басне про кукушку и петуха, мы так сильно восторгаемся рассказами друг друга, которые, к сожалению или к счастью, не все попадают на публичную оценку, что эта песня нас вполне устраивает. Все нормально, мы ничего и никого врагу не сдадим. ТОПАЛЛЕР. Поздравлять тебя с завтрашним юбилеем я не буду, мы тебя завтра будем "гулять". Но тем не менее, наши зрители должны знать, что завтра тебе исполняется семьдесят лет - славный юбилей маститого писателя. Я думаю, что завтра очень многие с удовольствие поднимут рюмку за твое здоровье. Не сегодня, заранее, как ты знаешь, делать ничего нельзя… ВАЙНЕР. Нельзя. ТОПАЛЛЕР. А завтра с удовольствием поднимут рюмку вместе с нами. Послушай, мы с тобой действительно не один раз здесь встречались. Но последнюю нашу встречу мы посвятили двадцатилетию со дня смерти Высоцкого и практически о тебе не говорили, мы говорили о Высоцком… Кстати, сейчас было семидесятилетие его. Вы с ним практически, что называется "из одного инкубатора". ВАЙНЕР. Пятнадцать дней разница у нас была в днях рождения. И вообще должен тебе сказать, что я испытываю ощущение некоторой растерянности перед завтрашним днем, поскольку семьдесят лет - это такая значительная цифра, что никак не соответствует моим внутренним ощущениям. ТОПАЛЛЕР. Я не хочу тебя расстраивать, но она не соответствует и твоим внешним проявлениям, потому что если я сейчас начну рассказывать, как ты любишь выпить, закусить… ВАЙНЕР. А покурить? ТОПАЛЛЕР. Об этом я уже не говорю. Нормальный человек в солидном возрасте так себя вести не должен. ВАЙНЕР. Не должен. ТОПАЛЛЕР. С чем я тебя и поздравляю... ВАЙНЕР. Спасибо. ТОПАЛЛЕР. Поздравляю с тем, что ты продолжаешь так себя вести. ВАЙНЕР. Продолжаю. ТОПАЛЛЕР. Давай поговорим о том, откуда все начиналось. Я буду делать вид, что я этого ничего не знаю, буду делать заинтересованное лицо и ахать и охать от твоих рассказов. ВАЙНЕР. Давай. ТОПАЛЛЕР. Насколько я знаю, все были уверены, что ты кончишь тюрьмой. ВАЙНЕР. Да. Особенно меня огорчает, что в этом были уверены мои родители. Но когда я один раз попал ненадолго в тюрьму, мы с моим братом больше всего боялись не того, что я себе испортил карьеру и биографию, а того, что мама с папой узнают. И мне удалось пронырнуть через этот короткий срок так, что они не узнали. Таким образом я избавил их от этого испытания. Для них это было бы ужасно все равно. А сам я счастливо нашел для себя воплощение в любых делах, которые не требуют хождения ежедневного на утреннюю работу, и это меня примирило с тюрьмой и всеми остальными связанными с этим "удовольствиями". ТОПАЛЛЕР. А твоя учительница (сейчас буду все выдавать!) считала, что ты самый тупой в классе. ВАЙНЕР. Безусловно. Безусловно. И когда мой товарищ Леня Беленсон, отличник, медалист и прочее, встретил ее через двадцать пять лет и она расспрашивала его, кто из ее учеников добился больше всего в жизни, он неосмотрительно назвал меня. Она удивилась, почему. Он сказал: "Он стал писателем! У него есть "Волга"! Он регулярно ездит за границу". И она, горестно вздохнув, сказала: "Как несправедлива судьба - такой тупой мальчик!". Но ничего, это не страшно, потому что я иногда сам себя чувствую таким тупым! ТОПАЛЛЕР. Но ты чувствуешь, как несправедливо жизнь-то устроена? ВАЙНЕР. Конечно. ТОПАЛЛЕР. Писатель! Ездил на "Волге"! Самый тупой в классе! ВАЙНЕР. Да. Но дело в том, что я счастлив всеми обстоятельствами своей жизни - умностями, глупостями, тупостями, провалами, взлетами. Я человек, который не может понять, что такое самоубийство, как человек может лишить себя неслыханного наслаждения - жизни. ТОПАЛЛЕР. А знаешь, почему? ВАЙНЕР. Почему? ТОПАЛЛЕР. А я тебе скажу, почему. Потому что ты типичный, как раньше бы сказали, сибарит. ВАЙНЕР. Да. ТОПАЛЛЕР. Пьянство, курение, веселая компания… ВАЙНЕР. А диван?! ТОПАЛЛЕР. Диван, красивые женщины… Ты не понимаешь, как можно самого себя всего этого лишить. ВАЙНЕР. За что?! ТОПАЛЛЕР. Да. Ты типичный сибарит. ВАЙНЕР. Да, неверное. ТОПАЛЛЕР. Да еще и лентяй, к тому же. ВАЙНЕР. Очень большой лентяй! ТОПАЛЛЕР. Я, правда, не очень понимаю, как ты при этой лени умудрился написать полторы сотни книг. Для меня это большая загадка. ВАЙНЕР. Вся штука в том, что писатели для того, чтобы вызвать больше общественного сочувствия, любят рассказывать, какой это тяжелый труд - литературный. Так вот я должен совершить антикорпоративный поступок и раскрыть страшную тайну - это никакой вообще не труд, это сплошное удовольствие. Когда ты не ходишь на работу, не имеешь никаких начальников, ничего не происходит противного за стенами твоего дома, и ты сидишь и выдумываешь миры, людей, строишь их любые позиции, отношения, берешь ручечку и выписываешь аккуратно, что там происходило, или очень быстро стучишь на машинке… то, что это называется - вещь невиданная для меня - вдохновение! ТОПАЛЛЕР. А может, все объясняется тем, что вы с Аркадием очень легко писали и не давали себе труд вдумчиво работать над материалом. Мы ж помнишь все эти рассказы относительно того, что Бабель некоторые свои произведения переписывал по семьдесят раз… ВАЙНЕР. Да. ТОПАЛЛЕР. …находя каждое слово, синоним, запятую. А вы писали со старшим братом, что называется "от вольного". Написали лист, и - следующий. ВАЙНЕР. Бабель из-за этого так страшно и умер, а я еще жив. Но все, кто читали наши зрелые романы - "Евангелие от палача", "Петля и камень на зеленой траве" - все знают, что это не очень легкое было писание… ТОПАЛЛЕР. Так зачем же ты сам на себя наговариваешь, что это никакой не труд?! Я тебя поэтому и спросил: так легко, в удовольствие?.. ВАЙНЕР: Потому что впервые в жизни, когда я писал эти книжки, у меня было ощущение выполнения миссии определенной, поскольку этого было нельзя. Если бы эти романы нашли у нас наши "золотые" ребята из железной организации, то убили бы к черту. ТОПАЛЛЕР. Ты имеешь в виду "Евангелие от Палача"? ВАЙНЕР. И "Евангелие", и "Петля и камень". Дело в том, что я умудрился, как тот алчный солдат, ухватить девушку в одном объятии за все места. Вот в этих книжках были затронуты две проблемы, которые как были, так и остались по сей день нетронутыми. Это евреи, еврейская проблема и КГБ - тоже, кстати говоря, неразрывные вещи. И об этом было нельзя писать. Дело в том, что, понимаешь, происходят смешные вещи - у людей короткая память и отсутствие интереса. Когда прошла у нас перестройка, гласность, свобода слова, демократизации, до сих пор, спустя шестьдесят лет, не открыто дело убийства Соломона Михоэлса, нельзя получить дело и прочитать. Нельзя - и все. Нельзя получить его. Огромное количество лакун в памяти народной, которые я считал ну как бы избранническим для себя делом. ТОПАЛЛЕР. А скажи, пожалуйста, как ты думаешь, вот допустим, не приведи Господь, нашли бы рукопись "Евангелие от палача" в те годы… Про Вайнеров говорили, что у них друзья на самом верху, и в МВД их обожают, и в КГБ их обожают, и если, не дай Бог, какие-то проблемы, у них есть кому позвонить и у кого попросить заступничества. Как ты думаешь, ваши высокие друзья и покровители смогли бы вас тогда "отмазать"? ВАЙНЕР. Могли б наверняка. Но они б не стали. Они б никогда не стали этого делать, потому что… Ну честно говоря, в КГБ у меня никаких никогда не было друзей и знакомых вообще никаких. Я в жизни о них ничего не писал до последних романов. А это была вряд ли чрезвычайно лицеприятная проза. Она была скорей им противная. Это было серьезное дело. А в МВД никто бы и не стал ничем помогать. И я думаю, никакого дела дальше оперативной разработки не было бы. Потому что мы были уже в момент написания этих романов чрезвычайно известными людьми, и заводиться с нами в рамках постылого судебного преследования было неинтересно. Проще было бы одному из нас дать по голове палкой железной в подъезде. Это было бы проще всего. ТОПАЛЛЕР. Ну, видишь, в чем дело - в МВД вас не могли не любить не только потому, что были связи у Аркадия профессиональные, но еще и потому, что вы писали такие романы, которые прославляли доблестную советскую милицию. Кстати, вот извини, сколько было по твоим книгам фильмов связано? Больше двух десятков, да? ВАЙНЕР. Двадцать один. ТОПАЛЛЕР. Ты помнишь, был такой фильм по одному из ваших романов "Город принял", или ты его уже забыл? Я помню, каждый раз, когда я его видел, мне хотелось прослезиться от того, какая доблестная, замечательная советская милиция. Это друзья врали, что бьют по почкам в отделении, что не приведи Господь связаться с ними, а когда увидишь этот фильм, прочтешь этот роман, просто хочется встать на колени перед зданием МВД со словами: "Спасибо, святые, за то, что вы есть!". ВАЙНЕР. Значит отвечу. На мой взгляд (каждый профессионал бы это подтвердил), не перед МВД на колени, а перед ничтожными, невзрачными, запьянцовскими, берущими взяточки и поборы ментами-оперативниками из низовых отделений. Вот они охраняли реально правопорядок. Кроме того, ну знаешь, к старости у людей возникает необъяснимая такая ностальгия, которая есть охота любить не прошлые места, а прошлое ушедшее время. Так вот ничего похожего в чудовищной послесталинской, допустим, милиции, семидесятых тех же годов, шестидесятых, ничего не было из того, что есть сейчас. Потому что нынешнее состояние моральное милиции - это результат "демократизации общества". "Демократизации" по российским стандартам. ТОПАЛЛЕР. Ты имеешь в виду, что теперь обыватели не знают, кто перед ними - бандит или милиционер? ВАЙНЕР. Они сейчас знают, что они все бандиты. В форме или без формы - это не имеет значения, потому что я столкнулся с этим. Честно говоря, вот как обыватель был поражен. Люди опасаются ходить за обычными справками в отделение милиции. Боятся заходить туда. Был однажды случай у меня в разгар перестройки. У меня украли с машины колесо, и я почему-то по глупости пошел в отделение милиции и сделал заявление. Они меня опознали, чрезвычайно радостно приветствовали, подняли в комнату к оперативникам, я написал там заявление… Я обратил внимание на то, что они ведут себя как-то странно, необъяснимо оживленно. И тогда я понял через несколько минут, что они просто выпившие. Среди дня, рабочего дня, весь отдел сильно выпивший. Мне как-то такое не приходило в голову, пока они не отперли сейф и не сказали: "Георгий Александрович, а вы иконами интересуетесь?". Я говорю: "Да, у меня есть кое-какая коллекция даже". Они сказали: "А вот смотрите, не хотите купить икону?". Я как-то так просто сказал: "Да нет, ребята, я не хочу покупать икону". Позвонил на всякий случай домой и сказал: "Шуня, я в отделе Уголовного розыска 12-го отделения милиции". Она спросила: "Тебя что, туда забрали?". Я говорю: "Нет, я сам пришел, но я хотел, чтобы ты на всякий знала, где я". Колеса, конечно, не нашли они, икону я у них не покупал, но это уже был момент, когда все стали зарабатывать, кроме ментов, которые получали нищенскую зарплату, и они решили: "А мы что?!" >>
|
