 |
В Нью-Йорке с Виктором Топаллером.Памяти Владимира Высоцкого
*
|
ТОПАЛЛЕР. Добрый вечер, дорогие друзья. Ну вот прошла еще одна неделя, и мы с вами снова встречаемся. Сегодня у нас совершенно необычная программа, я сейчас вам объясню – почему. 25 июля исполняется 25 лет с того дня, когда не стало Владимира Высоцкого, и мы решили нашу сегодняшнюю программу посвятить его памяти. Но сначала - маленькое напоминание о некоторых его работах. (Фрагменты из фильмов с участием Владимира Высоцкого) ТОПАЛЛЕР. А вот теперь, дорогие друзья, я вам с удовольствием представляю гостя сегодняшней программы писателя Георгия Вайнера. Жора, добрый вечер. ВАЙНЕР. Здравствуй, Витя. ТОПАЛЛЕР. Я всегда рад тебя видеть - и в служебной, и не в служебной обстановке. Я могу в очередной раз с удовольствием и с гордостью констатировать близость нашей с тобой дружбы, чрезвычайно благодарен тебе за то, что ты согласился посвятить программу памяти Высоцкого. У нас это первый такой опыт, я тебе скажу честно. Да ты и сам прекрасно знаешь, что обычно человек, который сидит напротив меня, рассказывает о себе и только о себе, ну, в связи с другими людьми. Ты сегодня здесь не в качестве Георгия Вайнера, а в качестве человека, который близко знал Владимира Высоцкого и работал с ним. Так что тебе слово. ВАЙНЕР. Поток, чудовищный по своему объему и содержанию, воспоминаний о Высоцком сводится характерологически к такому строю: "когда я встретил Высоцкого…" и как это изменило жизнь Высоцкого к лучшему. Или "какое влияние на его творчество я оказал". ТОПАЛЛЕР. Вообще хочу тебе сказать, что по моим наблюдениям с каждым годом количество близких друзей Высоцкого, которых Высоцкий просто боготворил и без которых не мог жить, увеличивается в геометрической прогрессии. ВАЙНЕР. Дело в том, что я довольно давно живу в Америке и в Европе и убедился, что все русскоязычные жители планеты обязательно, вот когда с ними сходишься в близком разговоре, выясняется, что они или были в прежние времена диссиденты, или очень большие начальники, или, по крайней мере, друзья Высоцкого. Другого населения, видимо, в России, в СССР не было. Я не очень уверен, что это соответствует действительности, потому что в течение очень долгих лет, очень долгих лет, почти десять после смерти Высоцкого, никто ничего не воспоминал – не было команды воспоминать. А потом разверзлись хляби словесные, когда во времена гласности было разрешено вспоминать Высоцкого. И началось нечто чудовищное, потому что люди, очень многие люди нашего цеха, товарищи, коллеги Высоцкого разразились чудовищными воспоминаниями. ТОПАЛЛЕР. Жора, ты хочешь сказать, что три четверти того, что мы слышим и читаем о Высоцком, это на самом деле абсолютная ложь? ВАЙНЕР. Нет. Нет. Не хочу этого сказать. Я думаю, что не три четверти, а девять десятых – это рассказы из жанра мифологии. Это не то, что все корыстная ложь, но слышали, видели, частично участвовали, пересказывали… Всем хочется ухватиться за стремя всадника, бегущего к вечности. ТОПАЛЛЕР. Иноходца. ВАЙНЕР. Иноходца. Они-то ведь когда-то не хотели понимать, что иноходец Высоцкого скачет совсем по-другому, чем они. ТОПАЛЛЕР. Бог с ними, со всеми, кто пытался ухватиться за стремя иноходца. Я знаю, что не только у меня, но и у тебя тоже, каждый человек вызывает какие-то очень точные, конкретные и, я бы сказал, емкие ассоциации. Вот ты вспоминаешь человека, и что-то такое главное возникает в твоем сознании. ВАЙНЕР. Да. ТОПАЛЛЕР. Вот скажи мне, пожалуйста, Высоцкий – что у тебя рождается главное, основное, емкое? Я понимаю, что это многоплановая личность, мы с тобой сегодня будем рассуждать: вот он такой был, такой… Но есть что-то такое? ВАЙНЕР. Есть, конечно. Витя, вот ты мог обратить внимание, что любые мемуарные рассказы о Высоцком начинаются с одной и той же фразы, что Высоцкий был такое сложное и многообразное явление, что говорить о нем очень трудно. Вот я должен сказать: мне говорить о Высоцком чрезвычайно нетрудно. Мне о Высоцком говорить просто и мог бы с наслаждением говорить массу времени, именно в силу его разноплановости. Но Высоцкий, вот когда ты меня спросил: "Ну как охарактеризовать?". Обратно я, как еврей, отвечающий вопросом на вопрос в любом случае, мог бы употребить сравнение. Виктор Гюго в четырнадцать лет – это факт – написал в дневнике: "Хочу быть Шатобрианом или никем". У Высоцкого не было дневников никаких. Он жил в достаточно помоечной юности послевоенной Москвы, и мысль о ведении дневников не приходила в голову. Но Высоцкий хотел быть Высоцким или никем. Песня "Я не люблю" в исполнении Владимира Высоцкого: Я не люблю фатального исхода, От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю холодного цинизма, В восторженность не верю, и еще - Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину, Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу. Или, - когда все время против шерсти, Или когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза. Досадно мне, что слово "честь" забыто И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне, и неспроста: Я не люблю насилья и бессилья, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, И не люблю, когда невинных бьют. Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, - Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю ТОПАЛЛЕР. Вот мы сейчас слушали песню, я считаю, одну из самых лучших песен Высоцкого. Скажи, Жора, насколько эта песня придумана? Или действительно Высоцкий не любил то, что упоминается в этой песне. Насколько это соответствует действительности? ВАЙНЕР. Дело в том, что успех Высоцкого именно происходил из естественного выражения его чувств. Ведь идиотизм многих воспоминаний о том, что Высоцкий был антисоветчик такой, диссидент... Да никогда в жизни! Да никогда в жизни! Не был он таким. Он был человек с этими естественными, здоровыми проявлениями нашей психики, нашей психологии. Да, не любил вот то, о чем он поет. Ни одни нормальный человек это не любит. И Высоцкий не любил. Он был супернормальный человек. ТОПАЛЛЕР. Но только обычные люди не любили и молчали, а он не любил и говорил. ВАЙНЕР. Так он же ведь был как бы вот этот вот язык колокола национального. Ведь единственное событие восьмидесятых годов, которое поразило мир по существу и не было отражено в песнях – это была его смерть. Потому что не было ни одного события, на которое он мигом не откликался… ТОПАЛЛЕР. Включая Папу Римского, шахматы… да все, что угодно. ВАЙНЕР. Все, что волновало людей, все что… Как бы это сказать? Это доведенная до самого высокого художественно-музыкального уровня реакция почти газетная. И это так собирало толпу людей! Ведь масштаб… ТОПАЛЛЕР. Извини, что я тебя перебиваю. Скажи мне, как он попал в "Место встречи изменить нельзя"? ВАЙНЕР. Я думаю, что это было счастливое стечение жизненных обстоятельств. Потому что жизнь Высоцкого – это оксюморон по существу. Потому что человек, имя которого знали, или не имя, а его песни, все триста миллионов, двести восемьдесят миллионов человек советских граждан, был практически им неизвестен лично. Потому что вышло несколько картин с участием Высоцкого, нельзя сказать, что это были картины, уж такие блокбастеры и собрали массовую аудиторию… ТОПАЛЛЕР. Но я тебе хочу сказать, что целый ряд картин, в которых он снимался, еще и получили очень серьезные оплеухи от критики. Если ты помнишь "Опасные гастроли" Юнгвальда-Хилькевича, которые затравили в печати совершенно? ВАЙНЕР. Да. Но специфика советской жизни состояла в том, что чем сильнее травили, тем больше возникал массовый интерес. Но именно благодаря вот картине Юнгвальда-Хилькевича и картине, которую я люблю и считаю замечательной картиной, это картина Жени Карелова "Служили два товарища"… ТОПАЛЛЕР. Прекрасный фильм, мы о нем еще обязательно поговорим и даже покажем фрагмент, если у нас получится… ВАЙНЕР. Для "Место встречи изменить нельзя" Высоцкий был подготовлен изначально, потому что он был среди тех нескольких людей, которым мы с братом подарили сигнальный экземпляр книжки, только что вышедшей. И он, явившись на следующий день, сказал: "Значит так, Глеб Жеглов – это я. Лучше меня никто не сыграет". На что мы его стали разводить пожиже: "А почему ты? Масса есть других людей". Он сказал: "Да полно таких людей. И Филатов, и Шакуров, и другие, они сыграют даже лучше меня, но вам надо так, как я сыграю". И это была безусловная правда, потому что когда мы писали сам роман, то очень во многом я опирался именно на зрительный образ, манеру поведения, ментальность. (Фрагмент из фильма Станислава Говорухина "Место встречи изменить нельзя" по роману братьев Вайнеров "Эра милосердия") >>
|
